Дочь была добрее и умнее. Не буду громко заявлять, что эти качества ребенку достались от меня. Я не ангел. И, как выясняется, совсем не ангел. Но влияние мое, в частности, выражалось в ее «нетусовочности». Она терпеть не могла мамины посиделки. Были в ней и определенные, порой болезненные, свойственные и мне замкнутость и мнительность. Однако моя «книжная девочка» не была скучной «классикой». Ее «вписка» в четырнадцать окончилась в отделении полиции, а с восемнадцати она регулярно (правда, сообщая о своем местонахождении) ночевала у своих уж очень, на мой взгляд, часто меняющихся парней. Жена закрывала на это глаза, сказав мне однажды:
– Хочешь, чтобы дочь сидела дома, – рожай уродину.
Мне же зачастую было некогда ее воспитывать. Тем более что училась Ева отлично как в школе, так и в вузе, не запятнав своих корней. Правда, в пику нам с женой дочь выбрала не нечто историко-художественно-гуманитарное, а банальный экономический. «Международный бизнес» моего универа с конкурсом в 390 баллов из 400 возможных. Поступила сама, без репетиторов и папиных звонков. Этому, конечно, мало кто верил. Но что толку убеждать. Такова судьба всех мажоров. Будь ты хоть семь пядей во лбу, до конца жизни во всем созданном тобой будут искать и находить следы твоих родителей.
Вот и Ева не стала исключением. Моя тень преследовала ее. Быть может, и поэтому по окончании вуза Ева стала классическим бездельником, каких полно. Особенно среди девушек. Особенно ее внешности. При этом денег она не просила. Карманные расходы закончились в восемнадцать. День в день. На что она жила? Мне стыдно употреблять это слово в отношении дочери, но придется. Тем более что однажды я сказал ей в лицо:
– Содержанка.
Ева спокойно допила свой чай, помыла чашку, тщательно вытерла руки бумажным полотенцем, бросила скомканную бумагу в ведро и, когда я уже хотел было извиниться, ответила:
– Ты, как и всегда, очень точно подбираешь определения, папа. Да, я содержанка. И что? Хочешь спросить, стоило ли ради этого так усердно учиться? А я и не напрягалась. Голова-то твоя. Тело и лицо – мамины. Но голова твоя. Из моего собственного – только душа. Так вот она моя, и ничья больше. А душа хочет жить так, как я живу сейчас. Захочет по-другому, буду по-другому. Но… Не надо было все-таки говорить это вслух… Тебе – особенно не надо было…
И она ушла. Это было за месяц до моего побега. С тех пор мы не виделись. Немудрено.
Вот почему менее всего я ожидал увидеть в Старцево свою дочь. Но именно Ева со своим парнем оказалась передо мной в тот день, как и Камневы, застав меня в той же бандонеон-одежде. Только играл я Пьяццоллу – тягучее и тоскливое Oblivion. Я ни на что не рассчитывал, не ждал Камневых, не надеялся, что они ради моей игры оставят гостей. Просто – настроение.
Завидев дочь, я, честно говоря, поначалу даже не узнал ее. Наверное, виной тому был ее спутник. Уж очень он бросался в глаза. Высокий, на голову выше Евы, бородатый парень с кольцом в ухе и в наколках, сплошь покрывавших его руки. Весь с головы до ног в черном, он производил угрожающее впечатление. Как показали дальнейшие события, обманчивое. Тем не менее на его фоне Ева в своих бежевых шортиках и белой маечке-топике просто терялась. Хотя для девушки она была очень даже немаленькой. Что-то около 180 см. Я так и продолжал бы тормозить, если бы не голос. Ева поздоровалась:
– Здравствуй, папа.
Сказать такое мог только один человек на свете, и я наконец пришел в себя и поднялся. Бородатый не сдержал легкую ухмылку. Видимо, он был наслышан обо мне, но именно такой встречи все-таки не ждал.
– Здравствуй, Ева, – пробормотал я и закрыл бандонеон со звуком.
Парень снова ухмыльнулся и представился:
– Виталий. Здрасьте.
– Здравствуйте. Приятно.
– И мне. Наслышан, – подтвердил Виталий мои догадки.
– О чем же? – Поинтересовался я.
– О том, что вы… неординарный человек.
– Невелика неординарность, – я чуть развел руки в стороны и бандонеон предательски зазвучал.
– Да я не о сейчас. Я вообще…
– Вообще, молодой человек, не бывает. Все и всегда только в частности…
Ева улыбнулась – эта мысль была ей хорошо знакома – частая моя сентенция. Я меж тем поинтересовался:
– А вы кем Еве приходитесь? Так, знакомый или… Как здесь говорят, пахарь?
– Ну, пожалуй, пахарь. А? – Виталий посмотрел на Еву, и она несколько раз кивнула в знак согласия.
– То есть можно сказать – член семьи? – подытожил я, вызвав очередную улыбку Евы.
– Можно сказать, – подтвердила дочь.
– Угу, – буркнул я.
Заметив за спиной пары немецкий внедорожник, спросил.
– А вот борода ваша и кольцо, и рисунки все эти – они от моды или из принципа?
– И то, и то.
– И в чем же они, ваши принципы, кроме этого?
– Папа! – Ева почувствовала, что я начал заводиться – сам уж не знаю с чего. – Может, все-таки сменим обстановку?
– Ты о моей одежде?
– У вас тут так принято?
– Голым гостей встречать? Случается… Ладно, пойдемте в дом, – пригласил я и направился к бочке, которая была слева от меня по курсу.
Я чувствовал пристальные взгляды понятно на каком месте. Ева вряд ли до этого хотя бы раз в жизни наблюдала его у меня, ничем неприкрытое. На пороге я развернулся. Они даже с места не сдвинулись. Пришлось объясниться.
– Ну, чего стоите? Это дом, представьте себе. Такие вот они, мои принципы, – ударил я по слову «мои» и поднялся на крыльцо…
Потом был чай и местные варенья. Обстоятельный разговор о принципах. Они у «пахаря» действительно были. И Ева, что удивительно, была их радикальной сторонницей. Ни с одним из прошлых ее мужчин такого согласия не наблюдалось. Впрочем, я слишком мало их знал, чтобы утверждать категорически. Но речь о другом. Ева всегда была слишком интеллектуально независима, чтобы кому-то или чему-то там следовать. Виталий же подчинил ее себе, будто бы сломив духовно. Ева потеряла голову, но отнюдь не в обычном, бабском смысле. Другое дело, что лидерство его на момент нашей встречи уже не было тотальным. Впитав чужие идеи, Ева считала их вполне своими, а их с Виталием связь наполняла ставшие общими принципы каким-то особенным светом. Я бы сказал огнем. В котором оба и сгорели… Как там Ольга? Если бы знать…
Что до самих принципов, то они не показались мне опасными. Я не увидел в них ничего плохого, так как сам исповедовал ту же веру. Речь шла о веганстве и движении зеленых в целом. Только вот их тема была радикальной, воинствующей, что для меня ни тогда, ни сейчас неприемлемо. Названий конкретных группировок и обществ я не услышал. Они маскировались. Пусть мы и ходили по одной стороне улицы, но с разной скоростью и с разными намерениями. Речь так или иначе шла о зеленом анархизме и, в частности, о практике освобождения животных, которую я не поддерживал, находя ее несколько наивной. Почти год общения с Камневыми только укрепил во мне этот скепсис. Но Виталий с Евой были верными адептами схемы, считая, что без радикального решения вопроса с животноводством в любой его форме все прочие действия «зеленых» не имеют смысла, а веганство так и останется сектантством. Последнюю мысль я принял, но категорически не согласился с методами укрепления «зеленой» веры.
Дело в том, что Виталий и Ева считали насилие в данном вопросе вполне допустимым. Во благо целого почему нет? Но такая постановка вопроса с моей точки зрения обесценивала заложенную в веганстве идею ненасилия. Нельзя добиться ненасилия над животными насильственным путем. Это логическая ошибка. Виталий возражал: может, это и логическая ошибка, но другого пути нет. Все прочее – полумеры, которые только оттягивают решение вопроса. Ева целиком и полностью поддерживала эту точку зрения.
Я не соглашался, спорил. В конце концов, мы остались каждый при своем. Разговор затянулся. Общих тем оказалось достаточно. Конечно, Виталий не был гением мысли. Он был скорее практиком движения. Такие, именно что-то делающие, а не думающие и разговаривающие, Еве всегда нравились – она не любила болтовни. По ее мнению, слов должно было быть ровно столько, сколько нужно для того, чтобы что-то реально изменить. Сами по себе они не имели для нее никакого значения. Поэтому, когда мы с женой время от времени подкидывали ей заумных мальчиков, Ева над ними просто издевалась. Они сбегали от нее, как от чумы. Мама одного из таких умников всерьез утверждала, что Ева его изнасиловала. Уж не знаю и боюсь даже предположить, что действительно произошло, но мне стоило тогда усилий отговорить дамочку не смешить мир и не подавать заявление в полицию.
Виталий был другим. Если он что-то и говорил, то не утверждал и не рассуждал, а сразу призывал. Мои доводы он слушал, опровергал, но было заметно, что и доводы, и опровержения ему малоинтересны. Он был из тех, кто с самого начала знал, как надо. Меня это и восхищало, и пугало одновременно. Давно-давно усвоенный из какой-то бардовской песни принцип «бойся человека, который знает, как надо» в отношении Виталия не сработал полностью. Я не испугался. Едва-едва насторожился.
О прочем мы поговорили по душам. Выяснилось, что никакого зла Ева на меня не держит и весь этот год искала сбежавшего отца. Найти помог как раз Виталий, айтишник по первому образованию. Парень вычислил местонахождение моего ноута. Помимо этого, они приехали без какой-либо цели. Так, проветриться. Жить думают в палатке. Так что не стеснят.
Я кратко обрисовал местность и предложил им свою лодку в полное распоряжение. Виталий вежливо отказался. У них, оказывается, была своя – резиновая. Да еще и с японским мотором. Куда уж я с Гришкиной рухлядью. Узнав, что острова свободны для доступа, они решили прокатиться до них. А когда я уточнил, чем занимаются Камневы на Полигоне, оба, не скрывая от меня своей реакции, многозначительно переглянулись. Я беспечно не придал этому никакого значения и, когда провожал их, предупредил лишь как полноправный местный об опасной западной части озера. Они пообещали не заходить в те воды и отплыли.
Я усомнился в их искренности и проследил за лодкой. Ждать от «революционеров» выполнения общих правил едва ли стоило. К моему удивлению они сдержали обещание. Когда Ева с Виталием огибали Полигон с восточной стороны, я увидел Федю и Даню. Пара сидела у возведенного на две трети костра и о чем-то вела беседу. Конечно, ничего не было слышно. С юга острова часто долетали только Валины напевы. Только позже я узнал, что Федя и Даня почти все время, что я принимал гостей, говорили. Говорили долго, смутно и несчастливо.
Сыр Даня в тот день так и не сделала. Не сделала и на следующий. Два дня простоя. Такого в сезон доения с ней не было ни разу за все годы, проведенные на Полигоне. И если на следующий день еще с вечера причиной тому стали силы внешние, то в тот день виной всему была она сама. Ее хватило только на то, чтобы подогреть молоко. До закваски, сычужного фермента и плесени дело не дошло. Сыр требовал хорошего душевного настроя, которого не было. Ему просто неоткуда было взяться.
Даня выключила сыроварню, вышла из дома и, побродив по веранде, направилась к Феде, не имея никакого плана. Только эмоции. И, как нетрудно догадаться, переживания ее не были позитивными. Федя и сам, пока Даня грела молоко, не раз порывался все бросить и пойти к жене. Так что два огня сошлись по взаимному желанию.
Скот был на выпасе. Дети – там же. Гости спят. Идеальная ситуация. Для чего? Вряд ли они в тот момент думали наперед. Обоим нужно было выговориться. Именно друг другу. Нельзя было, как обычно, забыться в делах. Но, похоже, начали говорить они раньше – весь год, а может, и не один, они это делали каждый про себя, и частые танго были лишь попыткой связать рвущееся на части, ибо Даня бросила мужу в лоб, без всякой подготовки:
– Нам надо развестись.
Дальше – больше:
– Я не могу больше убивать. То есть не убивать, а участвовать в этом. Не могу больше улыбаться тебе, зная, что твои руки делали это. А ты еще и детей приучил. Особенно Германа. Особенно! Вся наша жизнь здесь выстроена на каком-то чудовищном эгоизме. Мы берем от животных всё и затем убиваем их. Все ради детей, но ради них только или ради себя? Мой сыр? Твой хамон? Неужели неясно, что не будет, как надо. Не будет! Не те условия, не тот климат. Все не то! Вон, они привезли – это то! А наше – не то! Мы себя обманываем уже почти десять лет! Обман! Десять лет! Обман! Я даже кофе пью и тебя обманываю. Я его не хочу. Что-то другое – воду, молоко, сок – хочу. А кофе нет. Даже зимой, когда холодно, не хочу. А зима?! Ну холодно утром. Жуткий холод в доме. Кто посмотрит: муж и жена в обнимку спят через тринадцать лет… Просто в доме холодно! Просто нет нормального отопления в доме и все! Потому и спят… Да и спим как? Под шкурами. И дети спят. Первобытщина какая-то. Бред! Бред! Бред!
Даня замолчала и пристально смотрела на Федю, который, слушая ее, продолжал выкладывать костер. Повисшее молчание не сразу остановило его. Он положил еще три длинных березовых полена, прежде чем ответил. И сразу стало понятно, что Даня первой фразой озвучила то, к чему он и сам давным-давно пришел. Картина распада у него, конечно, была своя, но сути это не меняло:
– Ты права, – сказал Федя и взял следующее полено.
Даня немного подождала разъяснений, и, не получив их, уточнила:
– В чем?
– Вообще.
– Про бред, обман или развод?
– Это одно… Одна цепь, – уточнил Федя и наконец остановился.
Повертел в руках очередное полено и бросил его в общую кучу. Сел на одно из кресел-пней, расставленных вокруг костра, и нервно бросил, как приказал:
– Сядь.
Даня послушалась. Они расположились почти напротив. Костер был еще мал и не мог скрыть их друг от друга. С минуту оба молчали в ожидании первой подачи.
– Мы год с лишним обдумывали переезд сюда, – прервал наконец Федя затянувшееся молчание. – Еще полгода все утрясалось. И там, и здесь. Неужели ты думаешь, что оборвать все можно в один момент? Просто сказав, что «нам надо»?
– Но ты же не против?
– Мы не одни. Что ты скажешь им? Что мама и папа обманывали себя и их десять лет? А теперь одумались?
– Дальше обманывать?
– Это дело не одного дня.
– Хорошо. Но надо же запустить процесс.
– Считай, что он запущен…
Дальше почти час шли цифры. Стоимость активов и объем доходов, выручка от возможной продажи основного капитала и скота, транспортные расходы, траты правового и административного порядков и т. д. Оба как-то незаметно превратились из успешных фермеров в прагматичных финансистов, перестав быть людьми, став цифрами и формулами.
Даня и Федя разложили человеческие отношения на колонки цифр, графики, таблицы, что тут же чертили на принесенной из дома бумаге, за которой второпях сбегал Федя. Детали этих записей, частично сохранившихся, позже ужаснули обоих. Случайно на эти записи наткнулся и Герман и, поняв, что видит, ужаснулся не менее, если не более, – читаемое им никак не вписывалось в образ счастливой, лишенной какой-либо тени разногласий семьи. Ведь даже детей к исходу часа Федя и Даня уложили в расходную часть, сойдясь на принципе 50/50, – до переезда они примерно одинаково зарабатывали. Не вызывал споров и принцип их раздела: мальчик к мальчику, девочка к девочке. То есть Герман с Федей, Валя с Даней. За какой-то час два натренированных сознания все просчитали и расписали. Но была деталь, которая выбивалась из обозначенной схемы.
Мелкий. С кем он? Как он? Ведь он не переезжал из Москвы, как остальные члены его семьи. Он появился здесь и не видел иного. Редкие выезды к врачам, учитывая его возраст и строгий маршрут перемещения, не в счет. Мелкий – неотъемлемая часть Полигона. И все же при разделе он должен остаться с кем-то из родителей и на каких-то условиях. А он один. Он человек. Он не делится…
Слаженная командная работа в этот момент была прервана проплывавшими мимо Евой и Виталием. Чужаки на озере были редкостью. И Даня с Федей по-хозяйски осмотрели приезжих, кивнув в ответ на их приветствие: оба молча помахали супругам руками. Федя отметил роскошный японский мотор и лодку, а Даня – укладку Евы. Еще свежа. Приехали сегодня. Завтра такого порядка на голове уже не будет. Если останутся здесь, конечно.
Проводив приезжих взглядом, новоиспеченные финансисты вернулись к детали, которая все портила в их не имеющих изъянов расчетах, но не прошло и часа, как они снова вынуждены были прерваться. Дети пригнали скот с вечернего выпаса. Молодняк пока нельзя было оставлять на ночь на южной стоянке – не позволяли еще прохладные майские ночи. Пришлось прерваться на дойку и ужин, хаотично пряча исчерченные листы в одежде, а взволнованные взгляды – за стандартными улыбками.
Пока Даня с Валей доили коз и овец, Федя с Германом доложили костер и приготовили ужин. Ужин на веранде прошел обычно. Никто, даже друг семьи вроде меня, не почувствовал бы, что между взрослыми что-то происходит, что запущен процесс распада внешне единого. После ужина дети остались на веранде, а Федя с Даней под предлогом завершения подготовки к завтрашнему торжеству – и в феврале, и в мае подарки получали все дети – вернулись к расчетам, говоря как можно тише.
Мелкий по-прежнему не вписывался в схему, и выхода из сложившейся ситуации не было видно. Решение так и не было найдено. Возможно, его бы все-таки нашли – не сегодня, так в другой день. Однако на все расчеты наложили вето два в тот момент никак не связанных между собой события. И если решение Евы и Виталия, находившихся к тому времени на юге острова, во многом определило события следующего дня, то весть, принесенная с веранды детьми, прервала размышления Дани и Феди здесь и сейчас.
Ева и Виталий долго выбирали место стоянки. Берег Полигона большей частью был обрывистым, поэтому высадиться было не так-то просто. О месте, хотя бы отдаленно напоминавшем пляж, и речи не шло. В мае в Старцево был еще не купальный сезон. Это можно было понять, едва опустив руку в воду. Десять-двенадцать градусов, не больше. Поэтому ориентировались просто на удобный спуск к воде, красивый пейзаж и отсутствие густого кустарника. Удобная стоянка обнаружилась как раз на южной оконечности, но загоны, выходившие в этом месте к самой воде, поначалу отбили охоту останавливаться здесь. Виталий проплыл чуть дальше на запад, но, памятуя о предупреждении, о котором вдобавок напомнила и Ева (названная тут же «трусихой»), он вскоре развернулся и взял курс на юг. Места лучше действительно не было.
От загонов попахивало, но терпимо. Бурное цветение растительности в это время почти на нет сводило животноводческие «ароматы». Выход к воде был относительно пологим, в дерне были вырублены ступеньки, выложенные камнем. В стороне от загонов, в завершавшейся как раз в этом месте дубовой роще, было достаточно места для временного лагеря.
На берегу Еву и Виталия встретил Мелкий. Он стоял на верхней ступеньке лестницы. Ева встала и помахала ребенку рукой:
– Привет!
Виталий поддержал ее, хоть ребенок и был незнакомым. Мелкий не изменился в лице. Только поднял руку, спрятанную до этого момента за спиной, прицелившись в приезжих. В руке у Мелкого был револьвер. Понятно, пневматический, с шариками вместо пуль. Но копия полицейского кольта была настолько правдоподобна, что на расстоянии ее легко было спутать с боевым оружием. Что и произошло. Приезжие не на шутку перепугались.
Виталий схватился за весло – мотор был уже выключен – и попытался оттолкнуться от берега. Но намерение его не совпало с Евиным, которая, напротив, выпрыгнула из лодки, застыв на нижней, покрытой на сантиметр водой ступени. Виталий в панике гребнул обратно, и лодка ударила носом Еву под колени, сбив ее с ног. Она упала в лодку вверх тормашками. Виталий легко подхватил ее под мышки и усадил на скамью. После чего оба уставились в ужасе на Мелкого, который все это время не опускал ствол.
– Это что такое?! – за спиной Мелкого появился Герман. Одним прыжком он оказался рядом с братом и попытался перехватить пистолет. – Я говорил тебе не направлять оружие на людей? Говорил?!
Мелкий вырвался из рук старшего брата и побежал к спускавшейся Вале. Он спрятался за сестрой, обхватив ее колени руками. Выглянув в сторону Германа, Мелкий обиженно нахмурился.
– Что? – спросила Валя у Германа, погладив Мелкого по голове.
– Вон, – Герман показал на Еву и Виталия, – целился… Забери у него…
– Да ладно, это ж игрушка. Сам подарил… Ты же не будешь больше? – улыбнулась Валя Мелкому.
Тот кивнул в ответ. Правда, видно было, что обещание это гроша ломаного не стоит. Герман недовольно покачал головой и извинился:
– Простите.
– Да ничего, бывает, – отмахнулся Виталий, слегка смущенный тем, что действительно испугался чему-то на глазах Евы, и она это почувствовала.
– Здрасьте. А вы кто? – спросила меж тем Валя. Она тоже, как и Даня, обратила внимание на пусть уже и потрепанную укладку. Впрочем, не только в ней было дело. Эти двое в лодке, очевидно, не местные. Они из того, другого мира. Нельзя было уйти от них так просто.
– Я – Ева.
– А вы?
– Я – Виталий.
– Муж?
– Нет. Я друг… То есть…
Валя скользнула взглядом по руке Виталия, лежавшей на животе Евы, и улыбнулась:
– А! Вы пахарь, – хмыкнула она, не до конца понимая, что говорит.
Слышала как-то от местных. Догадалась, что это может значить. Хотя представления об отношениях мужчин и женщин у нее с Германом были все-таки островитянские. По приходу обычного женского мама доступно объяснила Вале физиологию. Федя в то же примерно время ответил на некоторые вопросы, вдруг возникшие у Германа. Хотя многие из них его, как и любого отца, поставили в тупик. Но вот придумать что-то правдоподобное о разделе общей детской на две ровные части, высокой, пусть и не до самого потолка, перегородкой оказалось не так-то просто. Так надо и всё.
В какой-то степени выручали случки животных и их окоты, которые были обычным для детей зрелищем, – эту сторону жизни стада от них никто не прятал. Но с человеческими отношениями было сложнее – тут нужен был кто-то другой. И собственный опыт. А его не было. С местными общались мало. Да и сколько их было? Раз, два и обчелся. Так что в этом смысле Валя и Герман, можно сказать, задержались в развитии. И, глядя на эту лощенную, красивую, пусть и испугавшуюся игрушечного пистолета пару, Валя чувствовала какую-то непонятную для ребенка тоску, будто что-то проходило мимо нее, что-то очень важное, для чего необходима была обычная жизнь, а не та, которую вели они. Герман, испытывавший схожие ощущения, вывел ее из задумчивости:
– Пойдем, – он был все еще зол на Мелкого.
Вале хотелось еще о чем-то спросить сидящих в лодке, но спорить с братом не стала и согласилась.
– Пойдем. До свиданья.
– До свиданья, – буркнул Герман, косясь на младшего брата, который все еще прятался за сестрой.
Дети ушли. Ева с Виталием проводили их взглядами и захохотали в голос.
– Эх ты, пахарь, игрушки испугался!
– А как ты упала? А? Ноги кверху… Чего на берег-то понесло?
Смеясь, они вытащили на берег палатку и вещи. Виталий привязал лодку, и они, нагруженные багажом, взобрались на верх обрыва. Невольно остановились. Возглас Виталия выразил общее впечатление.
– Ничёси…
С южного кордона весь остров был как на ладони. Дети как раз вместе со Вторым выстроили скот в стройные колонны друг за другом, чтобы без остановок гнать животных к дому. Но гости были удивлены не стадами, а степенью освоенности острова, который с воды выглядел несколько диковато из-за обрывистой береговой линии. Издалека казалось, что усадьба Камневых и хозпостройки – нечто инородное на теле острова. В действительности все было далеко не так.
Расчерченная на загоны и огороды территория, лишь островками сохранившая исходный природный вид, приковывала взгляды, а стада, ведомые детьми и Вторым, только усиливали впечатление. Слаженные действия погонщиков в свое время и на меня произвели впечатление. Особенно эффектно выглядело возвращение стад вечером. Если утром и днем выгон скота был связан с кормлением, и животные подолгу, по часу или два, задерживались в разных загонах, то вечерний гон был безостановочным. Скот потоком прогонялся через все пастбища разделенной надвое колонной.
Впереди шел Герман. При подходе к воротам очередного загона он открывал створки, соединяя их со створками следующего так, что получался огороженный коридор, по которому животные переходили в следующий загон, не уходя и не разбредаясь по лакомым огородам – они размещались между выгонов. В следующем загоне Герман повторял свои действия, а Валя, замыкая колонну, закрывала открытые братом ворота. Тем временем Второй контролировал любые попытки выйти за границу загонов, подгонял отстающих, а главное, не давал свиньям слиться с козами и овцами, четко разделяя колонну на две части. Овцы, будучи ведомыми, всегда шли вплотную за козами. Разделить стада уже на дворе было легко. Свиньи стадностью отличались в меньшей степени и двигались как попало, только поросята не всегда удачно липли к маткам. Наличие второгодков разбивало стадо свиней на микрогруппы. Иногда уходящие вперед, но чаще – отстающие. Уж очень они любили остановиться и покопаться. Собрать всех их воедино мог бы хряк. В этом случае Второму приходилось гнать только его. Все прочие свиньи как по команде выстраивались следом. Но хряка в это время года, как и козла и барана, держали отдельно от общего стада, и Второму приходилось бегать много больше обычного.
Что во всей этой схеме делал Мелкий? Да ничего. Путался под ногами. Однако, проведя как-то с детьми весь день на пастбище, я понял, что суть происходящего он прекрасно понимает и знает, что и когда надо делать. Только сказать об этом не может. Силенок, чтобы открывать и закрывать ворота, у него, конечно, было маловато. Так что пока он только бегал здесь и там, размахивая сохраненным от Германа револьвером.
Второй дополнительно опекал Мелкого. Впрочем, заботился он обо всех детях. Ягнятах, поросятах и козлятах. Герман и Валя в число «детей» для Второго уже не входили. Они были пусть младшими, но взрослыми, и слушался он их беспрекословно. Встречая пса регулярно в течение того года, я в конце концов понял, что родителей Камневых и двойняшек Второй воспринимал как одно разделенное на части лицо. Между ними для него не было разницы. Каждый из них был хозяин, приказы которого не обсуждались, пусть порой команды и вызывали, как вызовут они еще в тот вечер, удивление. Все прочие оставались прочими. И никакой уровень знакомства не мог заставить пса исполнить чью-либо команду – лапу он подавал сам. Речи не шло также о том, чтобы взять еду из чужих рук. На отдельном счету у пса была ББ. Еду из ее рук Второй не брал (она и не давала), за исключением мисок с кровью при забое, но, как и все домашние животные острова, слушался. Да что домашние…
В августе, под самый учебный год, я устроил на большой земле, неподалеку от школы, мини-концерт с программой из барокко и танго длительностью около часа. Естественно, не в обычном для себя одеянии, а в вполне концертном: рубашка и брюки, разве что без бабочки. Собралась почти вся деревня. Присутствовали и Камневы, разумеется. Слушали, к моему удивлению, хорошо, и просьб сыграть что-нибудь повеселее или народное не было. Всё было бы ничего, если бы где-то в середине выступления концерт не прервал вышедший из леса медведь. Не цирковой медвежонок, а реальный семи-восьмилетний самец за два метра высотой и в три-четыре центнера весом.
Едва показавшись из-за деревьев, он заревел не то возмущенно, не то восторженно. Я оборвал ноту той самой чаконы, но, прибитый ужасом к месту, не смог даже приподняться. До меня медведю было метров десять, и убегать в тот момент, как мне потом сообщил Гришка, было бессмысленно: догонит – нет шансов.
Зрители среагировали по-разному. Бабы повскакали с мест и завизжали. Мужики расхватали в секунды лежащий поблизости строительный лес – кто бревна, кто доски. Камневы как один вытащили свои ножи. Как бы, спрашивается, они им в такой ситуации помогли? Всполошившихся селян успокоила сидевшая чуть в сторонке от всех ББ, неожиданно прикрикнувшая на незваного гостя.
– Ты чего сюда пришел? А? Слушать или как? Ну-ка, сел вон у березы! И молчи!
Медведь, привставший было на задние лапы, после слов ББ пристыженно вернулся в исходное положение и, как наказанный ребенок, торопясь отошел к указанному старухой дереву. Это была старая одиноко стоящая возле окон учительской береза. Тон ББ и то, с какой беспрекословностью медведь подчинился, отчасти успокоили зрителей. Все вернулись на свои места. Мне же потребовалось время, чтобы угомонить тремор пальцев…
До завершения программы я время от времени косился на странного слушателя, который больше не сдвинулся с места и не издал не единого звука. Только в финале, на аплодисментах медведь снова встал на задние лапы – ладони зрителей застыли в воздухе – и одним длинным, в метр, движением расцарапал березу вдоль ствола, как-то печально и совсем не грозно рыкнув на прощанье, после чего скрылся в лесу. Десять глубиной в сантиметр царапин зажили, но остались на стволе березы как шрамы. И каждый раз, будучи в школе, я находил минуту, чтобы подойти к дереву и коснуться этих единственных в своем роде аплодисментов…
Мог ли ввиду такого Второй не слушаться ББ? Вопрос праздный. Но и приказывала она редко. Все по мелочи. Например, если нужно было отогнать его от Василия, с которым они изредка устраивали игры. Но лишь изредка. Кот был тяжелым на подъем. Лишней суеты не терпел. Сказывалась и разница в годах. Второй на фоне кота был совсем еще щенок. Тем не менее его назойливые просьбы, как и приставания Мелкого, он никогда не пресекал когтями. Терпел. И вот тут-то вмешивалась ББ, оставляя кота и пса в покое лишь в отдельных случаях. Таковыми были их частые совместные выходы на большую землю, суть которых ББ обозначила коротко и без обиняков:
– На блядки.
С весны до осени успех мероприятия зависел от людей. Кобель и кот пользовались случаем, добираясь до большой земли на лодках. И если Василий, как и всякий кот, был свободен от каких-либо обязанностей, то пес нес ежедневную службу. Поэтому часто ненцу оставалось только лаять вслед уплывающему другу. Но раз в сезон Второго отпускали вместе с Василием. Федя научился распознавать гон Второго. В такие дни пса лучше было на сутки отпустить. Толку от него на работе было мало. Часто отвлекался, будто думал о чем-то своем. А так день, и потом три месяца в форме.
Зимой пес отдыхал. Скот почти все время был в сараях. Редкие выгоны коз и свиней не меняли общей картины. Но и совместных с Василием выходов на большую землю было меньше. В часто суровые зимы сельские дамы были не очень-то отзывчивы, отогреваясь по чердакам и будкам. Когда выходы все же случались, то любо-дорого было смотреть, как эта парочка пересекает озеро. Кот шел медленно. Очень медленно. Второй убегал вперед, но всякий раз возвращался, делая круг вокруг кота с лаем, будто призывая его поторопиться, и снова уносился вперед. Кот лишь косился на пса – от берега до берега он сохранял выбранную с самого начала пути крейсерскую скорость. Второй словно не мог начать без старшего товарища, и только когда кот ступал на большую землю, животные расходились каждый в свою сторону, чтобы спустя какое-то время сойтись и точно таким же макаром вернуться на остров.