Mine üle audioraamatule
Кто-то скупо и четко отсчитал нам часы
Нашей жизни короткой, как бетон полосы.
И на ней кто разбился, кто взлетел навсегда.
Ну а я приземлился, вот какая беда. В. Высоцкий
Веселое майское утро будит меня, прицельно посылая в глаза солнечный луч, нашедший щель между занавесками. Будит? Да полно, спал ли я этой ночью?
Я отворачиваюсь от солнечного зайчика и пытаюсь все вспомнить. Вчера мы с Виктором приехали в Москву, сдали предписания, получили направление в гостиницу и инструкцию: куда и когда нам через пару дней явиться.
Едва я устроился в номере, как явился этот летчик ГВФ и стал доказывать мне, что произошла ошибка и номер принадлежит ему. Я отправил его разбираться с администрацией, а сам с Виктором пошел в ресторан. Надо было немного расслабиться после Афгана, глухих среднеазиатских и забайкальских аэродромов. Как-никак когда еще придется побывать в Москве. Этот город не для летчика истребителя. Наша судьба – дальние гарнизоны.
Выпили всего ничего, граммов по сто пятьдесят, хотя из соседнего столика к нам подсели два вертолетчика, тоже “афганцы”. Больше разговаривали, чем пили и закусывали.
Когда мы вернулись на свой этаж, ко мне опять пристал этот гээфовец: требовал, просил, умолял поменяться с ним номером. Потом он сбегал за двумя бутылками коньяку, и мы впятером, вместе с вертолетчиками, завалились ко мне. Я достал копченую изюбрятину, и мы продолжили.
Оказалось, гэвээфовец тоже бывал в Афгане, по крайней мере, он довольно точно описал один из аэродромов, где мы базировались, и подлеты к нему. Мы выпили за воздушное братство, потом помянули погибших, а гэвээфовец продолжал гнуть свое насчет номера.
В конце концов он объяснил мне, что утром к нему должна приехать какая-то женщина и он с ней заранее договорился встретиться именно в этом номере. “Черт с тобой, меняемся”, – согласился я. Он на радостях ломанулся еще за коньяком. Виктор и вертолетчики ушли с ним, а я, так как здорово устал, в ожидании их прилег, да так и отрубился.
Ночью меня никто не будил, гэвээфовец кудато запропастился, но, странное дело, какойто довольно громкий и внятный голос говорил мне чтото про ошибку, время, задачу и еще про чтото… Вспомнить бы все… Что-то про разницу в пятьдесят лет… какую-то миссию, возлагаемую на меня… близкую войну (с кем?)… какую-то уверенность, что я справлюсь… якобы у меня есть все данные…
Стоп! Вспомнил! Или кажется, что вспомнил? Вроде бы речь шла о том, что я перенесен назад во времени, в май 1941 года… Все ясно. Виктор – рьяный поклонник фантастики, и он решил, пользуясь моим подпитым состоянием, меня разыграть. Да вот только впустую он тратил порох, я ни черта не помню.
Ладно, будем вставать. Делаю утреннюю гимнастику: потянувшись в положении лежа, перехожу в положение сидя.
Черт возьми! Номер-то не мой! Надо же так нагрузиться, чтобы не помнить, как мужики перетащили меня в номер к этому гэвээфовцу! Ну ладно, это мне на руку, будет возможность подыграть Виктору. Сделаю вид, что я всему поверил, посмотрю, как будет расплываться в довольной улыбке его физиономия.
Я лезу за сигаретами, но руки мои вместо сигаретной пачки нащупывают нечто более объемистое. Достаю это из кармана… “Казбек”!
Ну, это уже слишком! Виктор зашел в своих шутках далековато… Тут я вижу такое, что челюсть моя отваливается, глаза квадратятся, а волосы на голове явно начинают принимать вертикальное положение.
На спинке стула висит синий китель! С петлицами вместо погон! С тремя красными кубиками на голубом фоне! Изпод кителя свисает ремень с портупеей, а к кителю прикреплен орден Красной Звезды (слава богу, хоть орден мой на месте).
Что же это такое? Я внимательно осматриваю номер. Так и есть! На том месте, где обычно должен стоять телевизор, ничего нет, зато под потолком висит черная тарелка репродуктора. Такие я видел только в кино!
Здесь розыгрышем уже не пахнет! Как ни велика фантазия Виктора, я еще могу допустить, что он извлек мундир из сундука своего дедушки, летчика с довоенным стажем, но предусмотреть такую деталь, как репродуктор, да и найти его!.. Неужели ночной голос не приснился мне и я действительно в 41-м году? Невероятно! Как? Зачем?
Стоп! Это можно элементарно проверить. Достаточно включить этот репродуктор в сеть и послушать. Тогда все встанет на свои места: или это бред, или розыгрыш, или… О третьем варианте стараюсь не думать, а бросаюсь к репродуктору, как утопающий к спасательному кругу.
Под репродуктором, рядом с радиорозеткой, на стене висит зеркало. Включая репродуктор в сеть, я машинально смотрю на свое отражение, и у меня перед глазами все плывет. Через несколько минут ловлю себя на том, что прикуриваю уже третью папиросу, при этом сижу на полу и совсем не обращаю внимания на то, что доносится из репродуктора. В зеркале я увидел человека, совершенно мне незнакомого!
Репродуктор, который я наконец начинаю воспринимать, вещает о завершении перелета летчицы-комсомолки Степаненко по маршруту Москва–Фрунзе с новым мировым рекордом, еще о каком-то рекорде: не то рыбаков, не то лесорубов, о неукоснительности соблюдения торговых соглашений в рамках советско-германского мирного договора, об успехах коллективизации сельского хозяйства в республиках советской Прибалтики.
Вроде бы для того, чтобы у меня началась белая горячка, мы выпили вчера явно недостаточно. Значит, это другое. Как это называется, когда человек слышит голоса и видит все в искаженном виде, шизофрения, что ли? Вот так и сходят с ума. Уже начинаю прикидывать, как проведу свои оставшиеся годы в уютной палате психбольницы, в приятном обществе Наполеонов и вицекоролей Индии, когда вновь звучит Голос:
– Андрей Николаевич, успокойтесь, вы в здравом уме и трезвом рассудке, но вы действительно находитесь в прошлом, как мы вам и объяснили этой ночью. Конкретно, сегодня 4 мая 1941 года.
Голос мужской, баритон нижнего регистра. По-русски он говорит с едва заметным акцентом. Непонятно только, откуда он звучит? Из репродуктора? Нет, тот продолжает бормотать что-то свое. В номере, кроме меня, никого нет.
– Кто это – мы? Где вы? Я вас не вижу!
– Видеть нас вы не можете, у вас нет соответствующей аппаратуры, остается только аудиоконтакт. Еще раз прошу вас успокоиться и приношу извинения за чудовищную и нелепую ошибку моих сотрудников. Заверяю, вам лично ничего не грозит, все закончится благополучно в том случае, если вы точно выполните наши инструкции.
– Да идите вы со своими инструкциями знаете куда! Раз совершили ошибку, исправляйте! Переносите меня обратно, раз вы это умеете, циркачи!
Вздох тягостный, будто полный мировой скорби.
– К сожалению, это уже невозможно чисто технически… Андрей Николаевич, возьмите себя в руки и поймите: ни у вас, ни у нас нет другого выхода, кроме как действовать в соответствии со сложившимися обстоятельствами…
– А почему невозможно?
– Это очень долго объяснять. Когда все закончится, мы расскажем вам подробно, а сейчас на это уже просто нет времени. В течение этого часа к вам зайдет ваш сослуживец, и вы пойдете с ним в управление кадров Главкома ВВС за назначением, ради которого вы и приехали в Москву…
– А если я не пойду с ним и откажусь от всех этих назначений, которые вы мне подсовываете?
– Андрей Николаевич! – Мое имя Голос произносит на французский манер: “Андрэ”, а потом как бы добавляет “й”, получается довольно своеобразно: “Андрэй”. – Вы же военный человек, вы получили приказ явиться в управление за назначением…
– Никакого приказа я не получал, я вообще еще не родился!
– Я оговорился, приказ получил тот, в чьем теле находится ваше сознание, но это не меняет вашего положения. Как вы объясните вашему, точнее, его командованию свое поведение?
– Да просто расскажу все как есть.
Молчание.
– Андрей Николаевич, я уверен, что за минуту до того, как я начал говорить с вами, вы мысленно примеряли на себя смирительную рубашку. Так вот, вы сейчас гораздо ближе к ней, чем полагаете. Или вы считаете, что командование отреагирует на ваше объяснение по-другому?
– Верно, вы правы. Но, черт возьми, в своем времени я тоже приехал в штаб ВВС за новым назначением. Что будет, если я не явлюсь туда? Вы об этом подумали?
– Подумали. В вашем теле находится сознание хозяина вашего нынешнего тела. Сейчас мы его дополнительно инструктируем,
так как он должен был делать в вашем времени совсем другие дела, а послезавтра он явится в штаб за вашим назначением. Все будет в порядке.
– В порядке! Да мы прибыли в Москву на курсы летчиков-испытателей! Он что, ваш летчик из 41-го, имеет опыт пилотирования реактивных истребителей последнего поколения?
– Разумеется, нет. Но это роли не играет. В вашем теле, в вашем сознании остались ваши навыки, они ему помогут.
– Не знаю, кто из нас сошел с ума, я или вы! Да от этого назначения зависит все мое будущее, а я доверю его случайному человеку!
Снова молчание, и снова тяжелый вздох.
– Андрей Николаевич, за ваше будущее вы можете не беспокоить-ся. Это мы вам гарантируем. Ваша жизнь, ваше будущее, ваше благополучие нисколько не пострадают от того, что в этом времени вы выполните наше задание.
Снова молчание.
– Ну что? Ваше решение?
“Ничего себе, альтернатива, даже две. Либо дурдом, либо трибунал либо это неведомое задание… да еще этот парень из 41-го. Выберу я первое или второе, всю жизнь себе этого не прощу”.
– Ваша взяла – в этой раздаче у вас все козыри, и пересдача, как вы говорите, невозможна, играйте, я пас. В чем состоит ваше задание?
– Вот это речь не мальчика, но мужа. Начнем по порядку.
Снова молчание, эти паузы уже начинают раздражать меня.
– Итак, по удачному совпадению, в этом времени вас тоже зовут Андрей. Андрей Алексеевич Злобин. Вам 25 лет, вы родились в городе Невьянске под Екатеринбургом. Ваша мать умерла в 1919 году от тифа. Отец – полковник танковых войск, погиб в последний день боев на Халхин-Голе. Вы в 1937 году кончили Качинское училище и служили в Ленинградском округе, сначала летали на “Чайке”, последние два года – на “И-16”, участвовали в Финской войне. Сбили лично два самолета: “Юнкерс-88” и “Мессершмит-109”, а также три самолета в группе, награждены орденом Красной Звезды.
Сюда вы приехали получить новое назначение, суть которого вам не объяснили, но мы вам скажем: формируются три авиационные дивизии из летчиков, имеющих боевой опыт в Испании, на Халхин-Голе и в Финляндии. Вы будете служить в одной из них. Дивизия оснащается новейшими самолетами, на которых никто из личного состава еще не летал. Вам всем будет дано время на переподготовку. 22 июня, как вы знаете, начнется война. Кстати, вам придется контролировать себя, чтобы никто не догадался о вашей осведомленности по поводу 22 июня, 9 мая и прочих интересных дат. Последствия вам объяснить?
– Излишне.
– Я тоже так думаю. Да, раз уж речь зашла, не забудьте, что вам придется действовать в обстановке строгого контроля со стороны органов НКВД. Правда, этот контроль отнюдь не так тотален и страшен, как описывают в ваше время, но тем не менее он существует и осторожным быть не мешает.
– Учту.
– Итак. Однажды вы с напарником получите задание произвести разведку местонахождения и маршрута движения танковой группы Гудериана. Вы ее найдете, но на обратном пути вынуждены будете вступить в бой с большой группой самолетов противника. В этой реальности вы оба погибнете, разведданные к командованию не попадут. Гудериан необнаруженным пройдет во фланг обороняющимся войскам, совершит прорыв и в итоге окажется в опасной близости от Москвы. А сейчас вы с напарником договоритесь еще до вылета, что в этом случае он уходит, а вы остаетесь прикрывать его, что вы и сделаете. В итоге разведка завершится успешно, по Гудериану будет нанесен удар, и он не сможет выполнить поставленную задачу.
Я задумываюсь, легко сказать…
– А что это значит – “большая группа”? Конкретнее, если можно.
– Можно. Сначала их будет шесть, потом подойдут еще четыре.
– Ничего себе! Нет, помоему, вы определенно не в своем уме. Один на десять. Да это верная смерть!
– Я уже сказал, что жизнь мы вам гарантируем. На верную смерть мы вас не пошлем.
– Хорошо, только что-то здесь не все сходится. Когда это будет?
– Мы вас предупредим накануне, но это будет не ранее октября.
– Так какого лешего вы меня сюда так рано перетащили?
– Андрей Алексеевич, – я буду называть вас теперь так, чтобы вы скорее привыкли, – вы сами себе противоречите. Вы же почти не летали на винтомоторных самолетах – это первое, а второе: один к десяти – это действительно непросто. Вам необходимо будет набраться боевого опыта, иначе они вас растерзают в считаные секунды, а потом возьмутся за вашего напарника. Результат всей операции будет нулевым. Кстати, тот, кого мы готовили для этого задания и чье место вы, по нелепой случайности, заняли, прошел специальную подготовку, тем не менее он сам настоял на таком раннем сроке переброса.
– Да, вот еще, я догадываюсь, что ваш человек – это летчик ГВФ. Куда он делся? Ведь я же согласился поменятьсяс ним номером.
– Здесь имеет место еще одна случайность. Когда он с вашими друзьями пошел в ресторан, за коньяком, там у них произошел инцидент, в который они втянули и нашего человека. Сейчас он в отделении милиции, а ваши товарищи встречают утро на гарнизонной гауптвахте. Могу успокоить, зачинщиками инцидента были не они. Вернемся к нашему делу.
– Хорошо. У меня есть вопросы.
– Пожалуйста.
– В случае успеха моей, как вы говорили, “миссии” Гудериан будет разбит на подступах к Смоленску. Следовательно, Московской битвы не будет, Ленинград не будет блокирован, и вообще война может кончиться раньше и с меньшими потерями. Тем самым мы с вами изменяем, и довольно круто, ход истории. Значит, и после войны события будут развиваться подругому. И, когда я вернусь в свое время, я его не узнаю. Многие люди совсем не родятся, многие события не произойдут и т.д. Имеем ли мы на это право?
– В некотором роде имеем. Более подробно мы вам объясним все после завершения вашей миссии.
– Опять “после”! Не слишком ли много темных мест и неувязок вы собираетесь объяснять мне “после”? Получается, я должен работать вслепую, неизвестно ради чего.
Опять пауза.
– Андрей Алексеевич, я вас не понимаю. Вы достойно и мужественно воевали в Афганистане, действительно неизвестно ради чего, вслепую…
– А вот об этом не надо.
– Прошу прощения. Сейчас у вас есть возможность проявить себя, свои боевые качества летчика в самой справедливой из всех войн и своими действиями спасти тысячи жизней. Ваш отец воевал под Смоленском. Быть может, сейчас вы спасете его и тем самым дадите возможность появиться на свет самому себе. А вас гложут какие-то сомнения. И вообще ход и исход войны, да и всей истории, определяется не каким-то отдельным событием, а совокупностью их. Как сотни ручейков образуют в итоге реку, так и множество событий, имеющих одинаково направленный вектор благоприятности, определяют ход исторического процесса. Вы просто начитались Бредбери и Азимова. Смело давите бабочек, пауков, убивайте врагов, на ход вашей истории это не повлияет.
– Ладно, будем считать, что вы меня убедили. Я ваш. Двигайте дальше, что там еще.
– А все. Теперь ваша задача вжиться в образ, освоить технику, набраться боевого опыта, а накануне события мы вас предупредим. Не забудьте о тех аспектах поведения, о которых я вас предупреждал: излишняя осведомленность и ocторожность в высказываниях. Через несколько минут к вам зайдет Сергей Николаев – ваш товарищ по училищу и Карельскому фронту, и вы пойдете с ним в штаб ВВС. До свидания. Удачи вам!
– К черту! До свидания.
Голос, хмыкнув, замолкает.
Я жду пару минут и иду в ванную, надо привести себя в порядок. Одеваюсь в чужой китель. Черт его знает, как правильно носили эту форму до войны? На всякий случай я стараюсь придать себе подтянутый и молодцеватый вид. Молодцеватость, правда, не совсем удается. В зеркале я вижу бледного нервно покусывающего губы субъекта с сумасшедшими глазами.
Нет, так не пойдет, надо успокоиться. Сажусь в кресло, закуриваю и перевожу взгляд от зеркала на окно. Вид неба удивительно успокаивает нервы, это еще Андрею Болконскому у Льва Толстого помогло.
Только-только я начинаю собирать свои разбегающиеся в разные стороны мыслишки, как раздается стук в дверь.
– Андрей, ты готов?
– А, Сергей, заходи. Я встаю и иду открывать.
Военновоздушные силы фашистской Германии, которые должны были участвовать в нападении на СССР, составляли более 3900 самолетов… кроме того, до 1 тыс. самолетов располагали вооруженные силы Финляндии и Румынии.
История Великой Отечественной войны, т.2
В управление кадров Главкома ВВС мы приходим за десять минут до назначенного срока. Дежурный капитан отмечает нас в списке и кивает: “Ждите, вызову”.
Мы присаживаемся на стулья у стены. Сергей толкает меня в бок и показывает на дверь:
– Ты понял?
Я смотрю на дверь. На ней прибита табличка: “Заместитель начальника управления п/пк Березин Иван Дмитриевич”. Ничего, конечно, не понимаю, но киваю.
В приемной многолюдно. Обращаю внимание на то, что здесь нет ни одного лейтенанта. У всех в петлицах по три кубика, по шпале, а то и по две. Многие, как и мы с Сергеем, при орденах, а уж медали – у каждого. Я то знаю, в чем дело, а Сергей теряется в догадках и строит различные предположения.
Дежурный начинает вызывать присутствующих по одному, в алфавитном порядке, невзирая на звания.
Вот из кабинета выходит капитан Жеребцов, и дежурный объявляет:
– Старший лейтенант Злобин!
Захожу в кабинет и по уставу представляюсь начинающему седеть подполковнику. Он не дослушивает меня до конца:
– Проходи, проходи, Андрей Алексеевич! Присаживайся. Извини, что стоя не встречаю. Сам понимаешь…
Я опять ничего не понимаю, но тем не менее присаживаюсь к столу. Подполковник протягивает мне через стол руку, я жму ее, а он возбужденно говорит:
– Рад, очень рад снова видеть тебя, Андрей! И вдвойне рад, что вижу тебя при таких обстоятельствах. Короче, мы формируем новую дивизию. Дивизию особого назначения из летчиков, имеющих боевой опыт. Видел, полная приемная асов! Со всех ВВС собрали. И командовать дивизией будет не кто-нибудь, а полковник Строев! Герой Испании!
Дьявол меня забери! Не слыхал про такого, но виду не подаю и пытаюсь изобразить восхищение.
– Тебе, Андрей, выпала честь служить в такой дивизии. Твое командование не хотело отпускать тебя с Сергеем, но с Главкомом не поспоришь. Так что поздравляю! В какой только полк тебя определить? Так… Будешь служить в 129-м. Командир полка – подполковник Лосев… Тот самый!
Подполковник многозначительно поднимает кверху палец и смотрит на меня. Мне эта фамилия ничегошеньки не говорит, но я пытаюсь изобразить на лице восторг и энтузиазм одновременно. Актер из меня – никакой. Это не ускользает от проницательного кадровика.
– Ты что, Андрей, Лосева не знаешь, героя Халхин-Гола?
– Ну как же, знаю, конечно…
– Нет, с тобой определенно что-то не то… Ты, часом, не перебрал вчера на радостях, что в Москву попал? Смотри, я этого не люблю, ты знаешь. Ну, честно, много вчера пили?
– Если честно, был грех. Сам не знаю, что со мной, но вот кое-кого действительно как бы забыл…
– Ты, может быть, и меня не помнишь?
– Ну как же, васто я не забыл… – Я мучительно стараюсь вспомнить его имя и отчество.
– Еще бы ты меня забыл, – свирепеет вдруг подполковник, – того, кто тебя летать учил, птенца желторотого!
Вот сволочи! Это же надо, сунуть меня в сорок первый год, а таких вещей не предусмотреть… Вспомнил!
– Да что вы, Иван Дмитриевич! Мы с Сергеем еще вчера, когда документы сдавали, подумали, что это – вы. Только… – я не знаю, что сказать дальше, и умолкаю.
Подполковник добреет и понимающе кивает головой.
– Только не поняли, что это вдруг Батя в штабе оказался, а не полком командует? Так ведь?
– Так…
– Отлетался я, Андрей. Ты думаешь, я бы отдал вас с Сергеем Лосеву? Черта с два! Я бы вас к себе забрал. Но отлетался Иван Дмитриевич. Левую ногу я в Испании оставил, Андрей.
– Вон оно как! – У меня вытягивается лицо, на этот раз вполне искренне.
– Да, вот так. Пятерых я там на землю спустил, а шестой мне – пулю в колено.
Подполковник замолкает ненадолго, смотрит на меня и тихо говорит:
– Противник он серьезный, Андрей. Скоро и вы с ним силами тягаться будете,
– И как скоро?
– Не знаю, Андрей, не знаю. Знаю только, что времени у нас в обрез. Потому и торопимся. Не хватает времени всех летчиков на новые машины пересадить да боевой опыт им передать. Потому вашу дивизию и формируем. Вы и технику быстрее освоите, и воевать будете грамотно. Пыль от них полетит. Бояться вас будут, как черт ладана. Верно я говорю?
– Верно, Батя.
– Но и вам достанется. Не хотел бы я быть на вашем месте… Вру, не верь! Завидую вам. Ну, иди. У меня еще народу – полная приемная… Ты что-то сказать хочешь?
– Товарищ подполковник, если можно, то Николаева определите тоже в 129-й.
– А как же иначе? Неужели я боевых друзей разлучу? Ну, иди… Назовешь дежурному номер полка, он тебе скажет, куда и когда прибыть.
Через час мы с Сергеем идем по улице Горького. Сергей не перестает восхищаться:
– Это же надо! У самого Лосева служить будем! Он на Халхин-Голе чудеса творил… Ай да Батя, ай да молодец!
А я его почти не слушаю, только киваю и отвечаю односложно. Мне страшно интересно посмотреть на Москву сорок первого года. Она так непохожа на ту Москву, которую я в общем-то неплохо знаю. По улицам проезжают редкие автомобили: “эмки”, “ЗиСы” и еще какието, катят непривычно формы троллейбусы и автобусы.
А люди! Очень много мужчин в военной и полувоенной форме. Остальные преимущественно – в “толстовках”. Еще штрих: невзирая на теплую погоду, не видно людей с непокрытой головой, все в кепках, шляпах, фуражках, только мы с Сергеем в синих пилотках. И хотя военных на улице много, мы с Сергеем заметно выделяемся. Еще бы, два молодых офицера, или, как тогда говорили, командира, летчики, да еще при орденах! Замечаю, что многие женщины, особенно молодые, смотрят нам вслед.
Кстати, о девушках. Я, конечно, не сильный знаток истории моды, но меня не оставляет впечатление какого-то несоответствия. По моим представлениям, одевались они в это время как-то по-другому. Во всяком случае, плечи голые не торчали, юбки, по моему, были подлиннее, а каблучки пониже… Впрочем, откуда у меня такие представления? Из довоенных фильмов? А что я из них видел? “ВолгаВолга”, “Светлый путь”, “Свинарка и пастух” да “Трактористы”. Так ведь это фильмы-то все о сельской да производственной жизни. И снималисьто они не в сороковом – сорок первом, а гораздо раньше. За это время мода, особенно женская, могла сильно измениться.
Мы выходим к Пушкинской площади. Здесь в мое время будет “Россия”, а сейчас… Стоп! А это что за лошадь? Вместо памятника Пушкину я вижу какого-то витязя на коне. Батюшки светы! Это же Юрий Долгорукий!
Какого черта! Нет, и площадь-то это Пушкинская, я это точно знаю.
В растерянности я озираюсь по сторонам. Мы идем дальше и через несколько сот метров я вижу наконец и Александра Сергеевича. Вот оно что! Видимо, их после войны поменяли местами, а я об этом ничего не знал.
Хотя стоп! Насколько я помню, Юрия Долгорукого увековечили к 800-летию Москвы. До войны его просто не было! Что-то здесь не то… Что-то с памятью моей стало…
Да бог с ними, и с Долгоруким, и с Пушкиным! Я прислушиваюсь к тому, что говорит Сергей, и на ходу врубаюсь.
– Знаешь, как-то неудобно. Я там никого не знаю в этой компании, и меня никто не знает. Будут думать: приперся леший знает кто…
– Во-первых, не леший знает кто, а мой товарищ. Во-вторых, сам знаешь, после второй рюмки все становятся своими. А тем более что компания простецкая: все ребята и девчонки с моего двора. Командиры, студенты… Один только – важная шишка, начинающий дипломат. Посидим, пообщаемся, выпьем понемногу. Именно понемногу. Что ты будешь один делать? Пойдешь в ресторан и опять же напьешься. Кстати, Батя мне наказал, чтобы я тебя проконтролировал в этом плане. Так что никаких разговоров!
– Ладно, уговорил, веди меня в свою компанию.
– Ну и прекрасно, договорились. Значит, в пять вечера я тебя жду в вестибюле гостиницы. Не заставляй меня подниматься.