Mine üle audioraamatule
– В лодке Кевина Спеллмана. И я возьму с собой Кевина в качестве свидетеля – на случай, если все же найду сэра Стенли.
Дакет мрачно усмехнулся:
– Пожалуй, я бы и сам мог провести день на море. Быть может, мне следует отправиться на остров и воспользоваться лодкой Кевина.
Я признал такую возможность церемонным поклоном.
– Морской воздух оказывает благоприятное влияние на организм, – заявил я, – к тому же придает привлекательный розовый оттенок вашим ушам. Но я прошу вашу милость иметь в виду, что сэр Стенли известен склонностью к насилию и становится опасным с похмелья, а если вы найдете его, когда он будет вместе со своими собаками, он может натравить их на вас, не говоря уже о вреде, который способен причинить хлыстом или ружьем.
– Да, – сказал Дакет. – Я аплодирую твоей приверженности правосудию: ты даже готов пасть жертвой клыков стаи голодных охотничьих псов. И все же, – он показал мне руки с бумагами, – у меня имеется для тебя множество документов, которые я хотел поручить тебе скопировать перед осенней судебной сессией.
– У вас есть клерк, – напомнил ему я.
Упомянутый клерк, который сидел, склонившись над письменным столом, поднял голову и одарил меня взглядом василиска из-под маленькой шапочки.
– Додсон очень занят, – сказал Дакет. – Как и я. – Он фыркнул, посмотрел на бумаги, а потом помахал ими в моем направлении. – Ты можешь начать с написания черновика прошения о помиловании от имени Алека Ройса, который срубил древовидный папоротник в Королевском лесу. Рубка деревьев там наказывается смертной казнью, но судья милосерден, мы можем рассчитывать на тюремное заключение или штраф.
Я немного подумал:
– Вы сказали, что речь идет о древовидном папоротнике?
– Верно. – Внимание Дакета уже переключилось на что-то другое, и он принялся просматривать бумаги.
– В таком случае нет нужды писать прошение о помиловании, – сказал я. – Обвинение является необоснованным.
– Необоснованным? – Дакет произнес это слово, словно ему в рот попало нечто отвратительное.
– Новое слово. Я его изобрел. – Кстати, для протокола, так и было.
– Есть превосходная фраза: «Без основания», которая вполне подойдет, а если нет, «безосновательным», «недоказанным», «бездоказательным». Так что в необоснованном нет никакой нужды. – Дакет бросил на меня строгий взгляд. – Я не советую тебе использовать новые слова при судье.
– Сэр, забудем неологизмы. – Дакет бросил на меня подозрительный взгляд, и я заговорил быстрее: – Сэр, наш клиент невиновен.
Взгляд Дакета стал жестким.
– Ройс признал обвинение, – сказал он. – Он находился в тюремной камере Нового Замка в течение двух месяцев. У нас нет фактов, которые мы могли бы отрицать.
– Если не считать вопроса, рубил ли он вообще древесину короля, – заявил я. – В соответствии с законом древесина – это «твердое вещество растительного происхождения, которое может быть использовано в строительстве моста, лодки или корабля, оконного переплета, ограды и так далее». Древовидный папоротник слишком маленькое и слабое растение для строительства, из чего следует, что он с точки зрения закона не является древесиной. Древовидный папоротник никому не нужное растение, вроде лианы или барвинка, которое Ройс убрал, чтобы он не мешал нормальному росту настоящего дерева.
В течение нескольких секунд Дакет сохранял полнейшую неподвижность.
– Я полагаю, твои доводы могут подействовать, – наконец медленно проговорил он.
– Если пожелаете, я могу провести защиту сам, под вашим наблюдением, – предложил я.
– Перед судьей Траверсом? – Дакет задумчиво взмахнул рукой, продолжая сжимать в ней бумаги. – Думаю, нет. Чтобы предъявить такой аргумент Траверсу, требуется огромное чувство такта – а у тебя с этим проблемы.
Я надел личину покорного ученика и поклонился.
– Как и всегда, – заявил я, – мне остается только целиком положиться на вашу мудрость.
Дакет кивнул.
– Ты можешь взять сегодня свободный день и отправиться на Бараний остров, – сказал он. – Но завтра посвятишь весь день скрипу пера. – Он сложил бумаги в общую стопку и положил ее на древнем письменном столе черного цвета, где уже лежало множество документов. – Завтра ты не выйдешь из конторы до тех пор, пока не скопируешь все бумаги на этом столе.
Я поклонился:
– Конечно, наставник.
Дакет выдвинул узкий ящик стола и достал оттуда документ с печатью.
– Вот повестка, подписанная судьей Дарси. Не потеряй ее: я не стану досаждать судье перед заседанием, обращаясь к нему с просьбой о повторной повестке. – Он поднял руку. – И не испачкай ее грушевым соком!
Я поклонился:
– Я исполню все ваши указания.
– Тогда ступай, – сказал Дакет. – И, если на тебя нападет стая собак, ты сможешь винить в этом только себя.
– Ну, и о чем это дело? – спросил Кевин Спеллман.
– Кража, – ответил я. – Водоема.
– Разве человек может украсть озеро? – спросил Кевин. – Мне бы такое и в голову не пришло.
Кевин был крепким светловолосым юношей, с которым мы дружили со средней школы. Он одевался в ярко-голубые и желтые цвета, а на его пальцах поблескивали кольца с драгоценными камнями. А еще он носил широкополую шляпу, украшенную серебряным медальоном и страусовым пером. Даже на отдыхе и даже в лодке он носил роскошную одежду, соответствовавшую его положению сына и наследника Смотрителя и Декана Благородной гильдии торговцев тканями.
Торговцы тканями вели свои дела не только по всему побережью, но и за границей, доставляя богатства Этельбайта и реки Остры в остальную часть Дьюсланда и всего мира. Кирпичи Этельбайта и этельбайтское стекло также приносили им прибыль, но еще более ценным товаром являлась шерсть.
В низинах Остры располагались идеальные пастбища, а вода с верховьев реки протекала через горы, где овцы паслись летом. По договорам, заключенным в далекой древности между ремесленными гильдиями, шерсть по фиксированной цене покупали у стригалей представители Почетной общины мойщиков, они мыли сырую шерсть в речной воде и продавали свой товар Благородной компании ворсильщиков и чесальщиков по цене, оговоренной столетия назад, от ворсильщиков и чесальщиков товар отправлялся в Благородный клуб ручной пряжи, гильдии, полностью состоящей из женщин, которые пряли нити в своих домах, после чего шерстью занимались красильщики, суконщики, валяльщики, шелушители, шляпники, драпировщики, портные и так далее, – но только в тех случаях, когда товар предназначался для местных жителей, в противном случае шерсть уходила к торговцу тканями, и тот – в отличие от остальных – отдавал ее по рыночным ценам, если только продажа не шла через посредников.
Отец Кевина, Грегори Спеллман, являлся владельцем или членом одиннадцати компаний и акционерных обществ, которые, в свою очередь, имели в собственности баржи, корабли, склады и причалы, где швартовались корабли и баржи.
Благодаря доходам от продажи шерсти старший Спеллман жил в одном из самых великолепных домов на площади Скаркрофт и обеспечивал сына яркой и модной одеждой, и тот являлся живой рекламой товаров отца.
– Вода – такой же предмет потребления, как и любой другой, – сказал я. – Она может накапливаться, ее можно продавать, давать в долг и, конечно, воровать.
– И сэр Стенли Мэттингли, как утверждают, украл озеро?
– Реку. И тут нельзя говорить «утверждают», он ее действительно украл, хотя существует не слишком вероятная возможность, что он украл ее в соответствии с законом.
Мы с Кевином с привычной легкостью увернулись от целого ушата помоев, который выплеснули с верхнего этажа, после чего зашагали по улице Принцессы, где нам пришлось обогнуть тележку торговца имбирными пряниками. Мы уже ее миновали, когда его привлек их соблазнительный аромат, и он вернулся, чтобы купить лакомство.
Пока он расплачивался, я поискал глазами людей в ливрее Грейсонов, после чего продолжил свой рассказ.
– Сэр Стенли Мэттингли, – сказал я, – продал пастбище джентльмену по имени Мортон Трю. Владение собственностью было оформлено в соответствии с законом – обе стороны отправились на место сделки, и сэр Стенли в присутствии двух свидетелей исполнил традиционный ритуал: передал новому хозяину ком земли и ветку.
Кевин расплатился за имбирный пряник, и мы зашагали дальше.
– И он действительно передал ему ветку и ком земли? – поинтересовался он.
– Так все и было.
На лице Кевина появилось сомнение.
– Я никогда не слышал ни о чем подобном, а мне довелось присутствовать при множестве самых разных сделок, касающихся передачи собственности.
– В городах этот обычай не слишком распространен, – сказал я. – Но в сельской местности люди придерживаются древних традиций при передаче земельных владений.
– Судя по всему, в сельской местности еще и реки крадут, – проворчал Кевин.
– Да, – кивнул я. – Во всяком случае, так поступил сэр Стенли. Когда мистер Трю позднее пришел на приобретенную у него землю, он обнаружил, что протекавшая прежде через нее река исчезла. Сэр Стенли поставил плотину и отвел воду в канал, чтобы запустить новую мельницу, на которой он обрабатывает камень. Ну а пастбище без источника воды ничего не стоит, и мистер Трю хочет вызвать сэра Стенли в суд, чтобы аннулировать сделку.
Кевин задумался.
– Дамба на реке построена после того, как сделка была заключена? – спросил он.
– Да.
– Тогда я не представляю, как сэр Стенли может оправдать свои действия.
– Ну. – Я сделал изящный жест и изобразил высокопарное лицо судьи. – И тут становится очевидно, что ты не понимаешь гибкости славных законов Дьюсланда.
Кевин громко жевал пряник.
– Судя по всему, не понимаю, – признался он.
– Сэр Стенли настаивает на том, что, во-первых, при заключении сделки река или любые другие источники воды не упоминались…
– И он прав? – не утерпел Кевин.
– Увы, – сказал я, – речь о реке действительно не шла. Более того, сэр Стенли утверждает, что он не собирался продавать мистеру Трю права на воду, ведь во время проведения сделки не проводился ритуал передачи воды и чаши, в процессе которого…
– Он бы передал несчастной жертве чашу с речной водой, – закончил за меня Кевин, – вместе с комом земли и веткой.
– Именно.
– Я бы сказал, что это жульничество, – заявил Кевин, – и к дьяволу чашу.
– Судья Траверс на слушании, скорее всего, согласится с тобой, именно по этой причине сэр Стенли старается уклониться от получения повестки в суд. Но судья Траверс уходит в отставку, а его место, скорее всего, займет Блейкли, который приходится кузеном жене сэра Стенли, а также известен склонностью к мошенничеству, поэтому он может благосклонно отнестись к доводам сэра Стенли.
– Один мошенник поможет другому.
– Именно, – сказал я.
Негодование заставило Кевина поднять подбородок.
– Я скажу отцу, чтобы он избегал любых сделок с сэром Стенли. Если бы кто-то из гильдии Торговцев тканями так себя вел, его бы наказали или исключили.
– Увы, – сказал я. – Гильдии Их Милостей Владельцев земли, чтобы обеспечить их честное поведение, не существует.
Слева возвышался большой старый дом, первый этаж которого был сложен из обычного этельбайтского кирпича, верхние этажи из резного дерева нависали над улицей, а над ними еще сильнее вперед выступала соломенная крыша. У меня на сердце потеплело от вида родного дома, дружелюбного убежища после холодной ночи, проведенной на крышах. Я вошел, и мой друг последовал за мной.
Весь первый этаж занимала мясная лавка, которую держал мой отец, семья жила на верхних этажах. Отца также звали Квиллифер, он получил это имя в честь своего отца – а тот от деда и так далее, в общем, оно уходило в глубокую древность.
И, хотя я опасался своего авторитетного отца, следует сказать, что я всегда им восхищался. Мой отец являлся не только Старшиной Достойного сообщества мясников, но и уважаемым членом городского управления, имевшим право носить золотую цепь во время торжественных случаев, и о нем часто говорили как о будущем лорд-мэре Этельбайта. Отец обладал таким же высоким ростом и могучими плечами, как и я, которыми он обзавелся благодаря постоянной работе с секачом и чеканом. Он коротко стриг волосы, чтобы на них не попадала кровь, и они едва доходили до ушей. Кроме того, он носил шапку и кожаный фартук, как и все мясники, впрочем, большую часть своих денег мой отец заработал благодаря ростовщичеству, спекуляциям и сделкам с землей.
Мой дед по отцу первым в семье научился читать, а отец первым освоил письмо. Я же посещал начальную школу, затем поступил в среднюю, где овладел письмом и счетом, после чего стал учеником мастера Дакета.
Я вырос в окружении книг, сокровищ поэзии и звонких древних языков – ведь ныне печатные книги и образование стали доступны не только монахам и аристократам, с которыми занимались частные учителя. Я полагаю, что наш мир скоро изменится из-за этих новшеств.
Профессия позволит мне путешествовать, быть может, я окажусь в столице и при дворе короля. Наша семья находилась на стремительном подъеме, и я намеревался продвинуться так далеко, как позволят мои таланты.
В данный момент мой отец обслуживал хорошо одетую экои, немолодую женщину, которая при помощи пудры выбелила золотистую кожу лица, что придавало ей странный вид, возможно, с толикой недоброжелательности. Ее сопровождала человеческая девушка-служанка, замершая в центре лавки и смотревшая на длинное помещение за стойкой, выходившее в открытый двор, что находился внутри дома. Я стоял у нее за спиной и видел, как забивали теленка и подвешивали головой вниз на цепи. Его кровь стекала в большой таз, а двое обнаженных по пояс подмастерьев сдирали с него шкуру.
В доме Квиллиферов ни одна часть туши теленка не пропадала. Шкуру продадут кожевнику, кости – пуговичнику или черенщику. Из копыт сделают клей. Мясо превратится в жаркое, отбивные или котлеты, внутренние органы – в начинку для пирогов. Потроха очистят и используют для оболочки колбас, жареной требухи или рубца, для супов и рагу. Желудок отправится к сыроделу и послужит сычужным ферментом. Язык поджарят, легкие сварят или потушат. Съедобная часть головы пойдет на студень, а в опустевшем мочевом пузыре приготовят другие части теленка. Сердце разрежут на полоски и насадят на шампуры, печень станет паштетом, из крови со специями сделают пудинг или смешают ее с мукой, чтобы получились кровяные сосиски.
Все это едва ли могло интересовать служанку, которая, скорее всего, редко ела мясо. Она наблюдала за подмастерьями, хорошо сложенными молодыми людьми, практически обнаженными, которые свежевали тело острыми длинными ножами.
Я не стал отвлекать ни девушку, ни стоявшего за прилавком отца.
Сладкое мясо завернули в бумагу и взвесили, женщина-экои расплатилась и повернулась к своей задумавшейся служанке, увидела мечтательное выражение у той на лице и отвесила ей пощечину. Выражение лица экои не изменилось. Девушка взвизгнула, извинилась, взяла пакет и поспешила за госпожой.
Я подождал, пока покупатели окажутся на достаточном расстоянии.
– Мне совсем не понравилось ее раскрашенное лицо, – сказал я.
Отец пожал плечами:
– Ну… Не люди.
– Я знавал людей, которые вели себя еще хуже, – заметил Кевин.
Отец кивнул в сторону удалившейся экои.
– Ее зовут Тавинда. Ее дочь – любовница лорда Скроупа, правителя Нового замка, – возможно, именно дочь обеспечивает семью, но Тавинда занимается хозяйством. – Он подбросил лежавшие на ладони монеты. Она постоянно со мной торгуется.
Кевина разобрало любопытство.
– А вы видели ее дочь? – спросил он.
– О да, – кивнул отец. – Она весьма привлекательна, если кому-то нравятся те, кто обладает золотой кожей.
– Я никогда… – Кевин поискал нужное слово, – …не имел опыта с экои.
– Они ничем не отличаются от обычных женщин, – сказал отец и добавил, услышав, что сверху по лестнице спускается жена: – Во всяком случае, так мне рассказывали.
Моя мать, Корнелия, спустилась по лестнице, ее накрахмаленный белый фартук слегка потрескивал, когда она поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щеку. Ее седеющие светлые волосы выбивались из-под шапочки вьющимися локонами.
Несколько мгновений я наслаждался теплом материнской ласки.
– Почему ты так одет? – спросила она. – Разве ты сегодня не должен быть в конторе?
– Мне предстоит доставить повестку человеку, который сразу убежит, если увидит, что я одет, как ученик адвоката, – ответил я. – Кевин повезет меня на своей лодке. – Я улыбнулся. – И я договорился с миссис Вейн, что она пришлет тебе три корзинки с пиарминами, их только что доставили по реке.
– Пиармины! Чудесно! – Она снова поцеловала меня в щеку, и я вновь насладился материнской любовью.
На лестнице послышался топот, и появились мои младшие сестры Элис и Барбара. Им было двенадцать и четырнадцать, и обе унаследовали рост Квиллиферов: каждая уже переросла нашу маму.
Обе ходили в среднюю школу, первые женщины в нашей семье, которые научились читать и писать. Поначалу отец был против подобных новшеств, но мама убедила его, что это позволит им найти мужей из хороших семей.
– Мы отправляемся в Фейн, чтобы помочь украсить его к фестивалю.
Все плоды этого года будут сложены у ног бога.
– Только не отдавай ему слишком много наших пиарминов, – попросил я.
– Ему достанется корзина с колбасой, – сказала Элис.
На самом деле бог Пастас получил две корзины, которые отец вручил девочкам. Он поцеловал жену и дочерей и отправил их в путь, а потом бросил на меня выжидательный взгляд.
– А у тебя не найдется колбасы и для нас? – спросил я. – Плавать на лодке – тяжелая работа.
– Угощайтесь, – ответил отец.
Я взял из кладовой копченой свиной колбасы, несколько кусочков ветчины, буханку хлеба, соленого козьего и твердого желтого сыра. Всю еду я сложил в кожаную сумку. Туда же добавил кувшин с сидром и отнес сумку в комнату.
– Я надеюсь, ты найдешь нужного человека, – сказал отец. – В противном случае получится, что я напрасно пережил ограбление.
– Подаяние странствующим морякам считается богоугодным делом, – заявил я. – Вне всякого сомнения, бог тебя наградит.
– Такой исход вполне возможен. – Отец посмотрел на меня с некоторой тревогой.
– Я надеюсь, ты выполнил свой долг по отношению к Пастасу?
Я посмотрел на Кевина:
– Мы выучили слова.
– Ну, тогда я хочу их послушать, – сказал отец.
– Та-са-ран-ге, – послушно проговорил я, а потом ко мне присоединился Кевин. – Та-са-ран-ге-ко.
Песня была древней, такой древней, что никто уже не понимал ее слова или хотя бы помнил их смысл. Но все знали, что славили Пастаса Плетущего Сети, бога моря и главное божество Этельбайта, чей величественный круглый храм возвышался на четыре лиги над городом.
Храм Пастаса изначально венчал центр города, но, когда мутная река Остра заполнила дельту, город последовал за водой и в течение столетий двигался вниз по течению, в результате чего огромный храм остался за его пределами. Главные церемонии до сих пор проводились в гигантском старом здании, но для проведения ежедневных ритуалов на площади Скаркрофт построили новый небольшой храм, получивший название Фейн.
Осенний фестиваль начинался сразу после выездной сессии суда и был одним из самых главных праздников города, церемония проходила в старом храме, в ней участвовали воины моря и русалки, которых представляли молодые отпрыски самых высокопоставленных семей города. В этом году нам с Кевином предстояло быть воинами и носить древние бронзовые доспехи и оружие, а также танцевать и произносить непонятные слова в честь божества.
Мой отец выслушал слова песни, кивая в ритм, а когда мы закончили, хлопнул в ладоши.
– Очень хорошо! – сказал он. – Но послушайте, нужно говорить рен-фар-эль-ден-са-фа-ю, а не рен-фар-эль-ден-са-са-ю.
– Мы запомним, – пообещал я. – Спасибо.
Отец указал на меня толстым пальцем:
– Бог знает, когда ты стараешься сделать все правильно.
– Да, конечно, – подтвердил я.
– Пастасу всегда служили лучшие люди, – сказал отец. – Его жрецы – самые важные граждане города, которые не жалеют ни времени, ни денег. – На его лице появилось презрение. – В отличие от монахов, которые служат Паломнику, живущему на наши налоги, что бы там ни утверждал король. Если сегодня король Стилвелла перестанет давать им золото, завтра все монастыри опустеют.
Я и раньше слышал это мнение, так же как и Кевин. Однако упоминание о фестивале и его Русалках вызвало у меня неприятные воспоминания.
– Отец, – сказал я, – я хочу тебя предупредить, что к тебе может зайти мастер Грейсон.
Мастер Мясник нахмурился:
– Землемер? А в чем проблема?
– Некоторое недопонимание. Ты помнишь, что дочь Грейсона будет Русалкой в этом году и… – Мое спокойствие потускнело под строгим взглядом отца. Я сделал лицо невинного мальчика из хора. – Она попросила меня помочь ей с костюмом…
– И, полагаю, ты помог не только с костюмом, – мрачно сказал отец.
– Возможно, Аннабель откажется назвать мое имя, – продолжал я. – В таком случае твое спокойствие не будет нарушено.
Моему отцу уже доводилось принимать других отцов из-за меня, и он не выглядел обеспокоенным.
– Значит, Грейсон? А я думал, следующим будет старина Драйвер, отец Бетани.
– Но получилось иначе, – сказал я, глядя на отца. – В худшем случае, возможно, меня спасет репутация серьезного молодого человека, который расхаживает по улицам, уткнувшись носом в учебники по юриспруденции.
В ответ отец сардонически рассмеялся, и тут пришел мальчик от миссис Вейн, который принес первую корзину с пиарминами, а я тут же распрощался и вышел на улицу Принцессы. Вместе с Кевином мы направились к Воротам Порта.
– Аннабель Грейсон, – сказал Кевин. – Я думал, она предпочитает Ричарда Троттера.
– Его имя не упоминалось, – заметил я.
– И ее отец тебя поймал? Что произошло?
Я предпочел не рассказывать о том, как висел на коньке крыши, и посмотрел на Кевина.
– У тебя хорошая обувь?
Кевин посмотрел на свои блестящие сапоги, доходившие до икр:
– Да, пожалуй.
– Они слишком тяжелые, – сказал я. – Они тебя замедлят. – Тут я улыбнулся. – Помнишь, как сэр Стенли спустил на нас собак, и мне не пришлось бежать быстрее них – достаточно было опередить тебя.
– Но сапоги защитили меня от укусов, – ответил Кевин. – Это хорошая кожа.
– Посмотрим. – Я миновал тележки и фургоны, которые проезжали мимо сторожки у речных ворот по вымощенной булыжником площадке, и посмотрел вверх, на городскую стену из красного кирпича высотой в тридцать футов, с башенками в пятьдесят футов, расположенными через равные интервалы друг от друга. Стену покрывала растительность, трава, кусты и даже несколько маленьких деревьев, проросших в трещинах кладки.
– Посмотри на этот мусор, – продолжал я. – Пришла пора Разрушения границ.
Обычай, когда местные дети собирались в большие отряды и маршировали по всему городу, после чего их пороли ивовыми прутьями, чтобы они отличали Розовую улицу от улицы Репы, Пушечную Башню от Башни Полумесяца. После чего их спускали на веревках сверху, чтобы они очистили стены от растительности, которая успела появиться после последней уборки.
Я еще помню порку, которую мне устроил старый капитан Хей, когда мне было десять лет, он гонял меня от одной башни к другой. Хей подошел к процессу так, словно наказывал мятежника.
С тех пор прошло восемь лет. И Разрушение границ больше ни разу не проводили.
Я решил поговорить об этом с отцом. Город не должен выглядеть таким неухоженным – и радовался, что за наведение порядка теперь будет отвечать другое поколение.