© Александр Лизунов, 2024
ISBN 978-5-4498-2982-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Александр Лизунов – автор двух поэтических книг: «Птицы над городом», Омск, 1985 и «Точка отсчёта», Омск, 1989.
Также под псевдонимом Любѣслав Качурин опубликовал три философско-публицистические книги: «Между Большим Взрывом и Богом», Altaspera (Канада) и Ridero (Россия), 2018, «После Большого Взрыва. Бог и другие обвиняемые», Ridero, 2019 и «Метафизика реальности или Золотой ключик ДНК», Ridero, 2020.
Член Союза российских писателей.
Когда и как Бог на душу положит
Другие краски, свежие мазки,
Появятся по замыслу его же
И храмы тут, и новые мосты.
Всем хватит благ, краям большим и малым,
И может скоро – планы велики —
Доставят и сюда стройматерьялы,
На берега Смородины-реки.
Ведь сколько уж – не счесть по Круголёту —
Вод утекло в суровое вчера, —
Калиновы опоры и пролёты
Менять, пока не рухнули, пора.
Пора прислать рабочих на подмогу,
Поскольку в капремонте есть нужда,
На эту непроезжую дорогу,
Ведущую из Яви в Никуда.
И надо ж завезти асфальт и гравий,
Пока не наступили холода
На этой захолустной переправе,
Где заржавел шлагбаум блокпоста.
Зима, зима… Но стройка всё на месте,
И только этот снег в тиши ночной
Парящий – беззастенчиво небесный,
Упавший – вызывающе земной.
Милости ждать ли от нашей суровой природы, —
Вновь суховей пролетает над жухлым жнивьём.
Перебедуем мы эти голодные годы,
И уж тогда заживём!
Мы бы дружили со всеми, но хочешь-не хочешь,
Враг до сих пор не даёт нам расстаться с ружьём.
Только скорее бы все эти войны закончить,
И уж тогда заживём!
Как мы плывём, ведь кораблик наш явно сломался,
Что-то горит и опасно трещит уже в нём.
Выдадут всем аватар и поселят на Марсе,
И уж тогда заживём!
Среди одичалых кустов,
за околицей прямо —
Облезлые стены
забытого божьего храма.
Ломали, видать, да и плюнули —
сложено крепко.
Что, съели, канальи? —
хоть тут не обидно за предка.
– Как церквы названье? —
вопрос зададите раз триста.
– Да кто её знает?
Мы были тут все атеисты.
То склад был, то клуб, —
что ни год, то иная морока,
Теперь вот и вовсе —
ни светлого завтра, ни Бога.
В проёмах пустых
только эхо от криков вороньих,
А нимбы святых
так похожи на петли верёвок.
Греховное семя,
чего же нас тянет обратно?
Приимешь ли блудных детей своих,
матерь Оранта?
Захочешь простить
эту страшную пустошь и нежить,
Утративших веру
пускай не спасти, но утешить?
…И, видимо, этот
вопрос посчитав разрешённым,
Плечистый красавец
с окна отдирает решётку.
Сегодня храм опять нужней бассейна,
Что рыли тут вчера большевики.
Но где условий больше для спасенья
Души, которой надо смыть грехи?
И окропленье под иконостасом
Едва ль надёжней обещает приз,
Чем праведное плавание брассом
С осмеянною верой в коммунизм.
А с той другою, истовой и твёрдой,
С Христом, переборовшим Ильича,
Источники воды живой и мёртвой
Мы разве лучше стали различать?
Есть заповеди, есть и заповедник,
Куда запрещено пускать других.
Гдé правят бал в державе нашей бедной
Крамольники, а где еретики?
И с мудрою печалью смотрят деды
На мир, который давит кризис злой,
Благославляя наши новоделы —
Распорки между небом и землёй.
Если уж выбрали краски
для разных морей,
То, для наглядного
их изучения в школе
И рисовали бы шарик наш,
как акварель:
Белое, Чёрное, Жёлтое,
Красное море.
Только движение кистью —
и станет вода
Хоть и оранжевой,
как в детской песне поётся.
Кто-то же ищет названья
практичней куда —
Зря ли о собственном море
мечтали японцы.
Может и Чайна
пока оставаться горда
Тем, что на карте
китайский стоит иероглиф.
Наше вот, Русское море,
девалось куда? —
В тот ли провал,
где язык наш забыт или проклят?
Только даны ли права
в географию лезть,
Тем, кто за них
не привык отвечать головою…
Мёртвое море
сегодня у нас уже есть,
И не известно,
найдётся ли завтра живое.
А в городе уже невмоготу.
Всё, чем я жил, что в нём любил когда-то,
Ушло за грань, за красную черту,
За роковую точку невозврата.
Глухое эхо: «было, был, была…»
Больнее всех разладов и размолвок
Застряла в сердце чёрная стрела —
Убитой малой родины осколок.
Остаться? – Нет, – прости, – не суждено
Вписаться в эту нежиль, в этот морок
С холодными огнями казино,
С хоромами «крутых» среди каморок,
Где больше нет минуты тишины
И мутен небосвод от сизой гари,
Где пиво пьют у школы пацаны,
Не знающие, кто такой Гагарин.
А те, кто на плаву в моём роду,
Уставшие от Ницц и Эмиратов,
Хотя и не кричат «Невмоготу!» —
От той же чёрной боли умирают.
И я здесь сам не свой. И не зови
В пустую суету, в чужие страсти,
Где и молитвы – сами не свои —
Уходят в безвоздушное пространство.
По городам и весям сколько
Путей-дорог измерил ты,
А до деревни Барсуковка
От тракта только три версты.
Дойдёшь, доедешь ли, – увидишь
Дом с мощной ёлкой у ворот,
Где, городской отринув кипеш,
Барсук тот самый и живёт.
Он, удалившийся от миру,
По скайпу навещает вас,
И пёс его, как антивирус,
На страже с именем Аваст.
Он может сцапать кур и кошек,
Как вредоносное ПО,
Ну а хозяин – зверь хороший,
Зазря не тронет никого.
Он что-то в жизни понимает,
Он скажет:
– Мир – три дэ кино,
Где столько классных анимаций,
Любуйся, выглянув в окно.
Но лезть в подробности неловко,
Ведь до конца не знает он,
То ль виртуальна – Барсуковка,
То ли над нею – Орион.
…А здесь, среди берёз и редких сосен,
Из-под ладони можешь подсмотреть,
Как дальний самолётик в центре Солнца
Застыл, как будто мушка в янтаре.
Там ветер, спохватившись, отгоняет
Других неосторожных летунов
За арку ту, что на глазах меняет
Оттенков яркость и полутонов.
Но глазу, видно, мало этих красок,
Ему ещё бы ультрафиолет
Добавить в радугу, а с ним и инфракрасный…
Ну а она растаяла в ответ.
И ветер стих, и тени всё короче
В полуденном сиянье янтаря,
И только дождь слепой по этой роще
Бредёт наощупь без поводыря.
Одно и то же в ленте новостей
Показывают вам картинки теле:
На трассе «м» столкнулись две «ГАЗели»,
В Кремле высоких приняли гостей,
В Тамбове митинг, стройка в Элисте…
А главное событие недели:
Скворцы прилетели!
Они над мегаполисом парят, —
Там стадионы, банки и дворцы,
Где под стеклом из золота скворцы,
Создал которым певчий аппарат
Левша или его Кулибин брат.
– Ну как живые! – говорят отцы,
А дети смотрят в окна, – молодцы,
Какие-то из них не проглядели:
Скворцы прилетели!
Да прилетели, точно, – видел сам,
Прислушивался сам к их голосам,
Коря себя при всём при этом, грешник,
За то, что позабыл прибить скворечник.
Ночь – это окон вычитанье, —
где свет горел, теперь темно.
Одно лишь – явно не чета им —
не гаснет жёлтое окно.
И человек, что в нём маячит,
как одинокая сова,
такой же мучится задачей,
где вычитаются слова.
И скоро, скоро от дневного
числа их в столбике «дано»
останется совсем немного:
три слова,
два,
потом – одно.
«Душа не на месте» —
когда не совсем ещё худо,
а только морока и смута,
разброд и шатанье, —
плохая работа, погода,
ломота-простуда,
любови остуда,
куда утекла наша тайна.
Увы, бедолага!
Но где оно, впрямь, её место? —
В телесном небесная бронь,
без постели плацкарта.
Пока интересно,
не кажется жёстко и тесно,
когда ж надоест,
поменять проводник не пускает.
Душе не прикажешь, —
момент улучила, сбежала, —
ищи ветра в поле,
исчезла, пропала без вести.
Быть может, кто видел? —
«Довольно худа, моложава…» —
Остались вот вещи,
да только сама не на месте.
А там, где зияет
пустая сердечная чакра,
так холодом тянет,
что лёд на стекле намерзает.
Забыться за чаркой,
пуститься по следу с овчаркой —
за этой беглянкой,
за этой плутовкой, мерзавкой?
Была же на месте!
Раскинулись пики и крести,
какая опасность
её стережет в предрассветье:
выходит король,
этот чёрный наездник, наместник,
заблудшие тёплые души
ловить в свои сети.
Беги, возвращайся! —
как свечка коптит под иконой,
и там уже, кажется,
стражи все створы закрыли…
Тогда, наконец, —
тихий плеск, лёгкий шелест знакомый,
и лишь в этот раз —
чуть сильней опалённые крылья.
Tasuta katkend on lõppenud.