Утро наступило.
Не было видно ни зги. Облака, умчавшееся вместе с ветром, лишь уступали место другим; вот они и наползли, скрыли небо и звезды, но – мало: все лезли и лезли, толкаясь, и наконец разлеглись от горизонта, и пошел… Нет, не снег. Дождь. Мелкий-мелкий, холодный – но дождь! Дождались.
Заяц стоял, а дождь моросил ему на лицо, а кругом была темнота – да не та. Ночь прошла; и серенький, незаметный для глаз свет уже сочился из туч. И еще что-то было не то.
А вот. Лоб у 3айца был опять гладкий. Шишки больше не было! Она тоже прошла: не вечность же ей торчать, как пню на ровном месте.
Заяц шевельнулся и поднял одну руку – проверить. Тут он еще кое-что обнаружил. Он опять был нормального роста. Так что, если бы он не хотел, чтоб совсем рассвело, и деревня проснулась, и соседи повыходили из домов и увидели, что мокрый Заяц стоит столбом перед дверью своего… То ничто бы ему не мешало просто-напросто повернуться и в него войти.
Так он и поступил.
– Утро, – сказал он, войдя в дом.
– Доброе, – сказал человек в белом. Голос у него был совсем не сонный.
Пока Заяц, присев перед печкой, открывал ее дверцу и подпаливал щепку; а от нее – свечу – оставался уже маленький огарок, – он снял с себя и встряхнул куртку. Заяц запалил свечку и встал.
Быкмедведь и пёс спали у стены, привалившись спинами друг к другу. Заяц поставил свечку на лавку и оглянулся.
– Там дождь, – сказал он.
Человек кивнул.
– Вижу. – Сказал он, глядя на мокрые волосы Зайца.
Заяц снова посмотрел на спящих, поднял повыше меч, дотянулся до пустого ведра в углу – всю воду он выпил вчера – и, стараясь ничем не греметь, вышел. Картошек с десятка полтора у него в доме оставалось. Мелкие, сварятся быстро.
Снаружи, после дома, показалось еще светлей. Колодец находился на задах огорода, прямо перед забором, который давно завалился. Длинный шест, которым он разбивал лед в колодце, лежал на земле, мокрый от сыплющего дождя. Дыра во льду уже оттаяла. Но сегодня снова замерзла.
Заяц не стал за ним нагибаться. Сделал это мечом.
Возвращаясь, старался не сильно хромать, чтоб не расплескать ведро. Еще меч – надо как-то придумать, как его таскать. И, приблизившись к дому, услышал внутри. Замер. Один. Голос. Слов не разобрать.
Он дернул дверь.
Человек замолчал и обернулся. Дров, сколько оставалось, он впихнул в печку – и теперь огонь трещал, освещая пространство перед открытой дверцей и сгустив темноту по углам. Вместо свечи – которая наоборот погасла.
Перед ним сидел пёс.
– Мы разговаривали, – сказал человек и улыбнулся.
Первый раз видел Заяц такую улыбку. Одним краем рта – на узком, сухом лице как будто не хватало места для целой. Или он их экономит. …Она была веселой. Очень.
Что же будет, когда он засмеется?
Пёс поднялся на четыре лапы. Встряхнулся всей шерстью и пошел к двери.
Заяц выпустил его, поставил ведро, и, упирая в пол меч, аккуратно вдоль стенки двинулся к окну, где стоял сундук без крышки, в котором хранилось вообще все. Перескакивая через широко откинутую руку Быкмедведя, он услышал:
– Хозяин.
Обернулся.
Человек стоял у печи. Одетый в куртку, которую до того снял. – Мы уйдем, – сказал он. – Он уйдет с нами. Те, которые с ним, не вернутся. Я им говорил про вас. Они не верили, пока не увидели. Этот не верит, потому что видит дальше. Поэтому уйдет дальше.
Заяц кивнул: – Поедим, и уйдем. – Тут до него дошло: – …Про кого говорил? – Он сел на лавку.
Треснули и рассыпались в печке дрова – стало в два раза темнее. То есть нет. Темнота была серой. В доме теперь тоже. Человек глянул в сторону окна – полузаслоненного стоящим дыбом столом. Присел, нашарил горстку щепок на полу и бросил в догорающее пламя: – Вольные сторожа.
Это похоже на тропическую болезнь: человек посреди какого-нибудь дела вдруг бросает его, выбегает в дверь и бежит, пока не выбьется из сил или пока что-нибудь его не остановит, – только тут он не просто бежал, а несся, как ураган, с лязгом, дымом – из-под копыт – и грохотом, – а лязг и грохот оттого, что, перед тем как выскочить со двора, он на себя нацеплял всякие тяжелые и неудобные вещи: корыто, а на голову – ведро. Предчувствовал неприятности? Или пытался хоть чем-то себя придержать, привязать к земле, чтобы не сорваться и не вылететь навсегда, в облака?
…Потому что была вторая сила, направленная противоположно первой, уносящей его прочь от краев, где живет лишь ожиданием известий, становясь все холодней к окружающему, с тех пор, как услыхала впервые о том, кто с ее именем на губах – дона Бетта! – защищает сирот и девиц, побеждает врагов и драконов… А вернее, вторая сила – это и была первая. Все равно как хвост ракеты стремится и никогда не достигнет земли, в то время как сама ракета улетает к иным мирам… Но с земли ей навстречу поднимается огненный столб.
Конец все-таки есть, и не всегда смерть, хотя это не худший конец: разве несколько слез, пролитых о том, кого так и не успела узнать, не стоят самой долгой – не озаренной ими – жизни? А еще и неизвестно, насколько бы ей понравилось это знакомство: грязный, вонючий, заросший бородой по самые уши, месяцами не вылезал такой дон из своих жестянок, потому что останавливался он лишь свалившись от ран или усталости, и на щите его следами ударов был высечен единственный девиз: в п е р е д… С закрытым лицом, с оглушительным звоном – какой оглушительный он должен быть здесь, раз докатился до нее! – ехал на автопилоте и даже не чесался, давным-давно уступив вшам с муравьями свое тело без боя в обмен на возможность без помех обратиться туда, где мыслью встречается с ней:
– Я люблю тебя.
А она отвечает:
– Я люблю тебя.
Трах, бах, гром, молния!..
Он очнулся в незнакомой местности, в темной темноте. Сначала испугался, но подумал, ничего. Со всяким может случиться, кто отправится в полет без руля; самое время посмотреть под ноги и решить, как отсюда выбираться. И смотрит, а там… Ничего. То есть пусто. Переворачивайся вниз головой и шагай прямо так! Со всех боков – черный-черный лес.
И в этом лесу сидят вольные сторожа. И играют в домино. И он несется на них во весь опор, зажмурившись и вопя?.. Так ему, может, и кажется; а на деле – ноги у него подкашиваются, и еще какой-то туман… Шатаясь, он подходит и, упершись от слабости рукой в могучую – таких не бывает – сосну, спрашивает, кто тут есть, по какому праву, и наконец… известно ли им, что где-то, вроде бы очень далеко отсюда, существует та… чью красоту он передать… не в силах – и поэтому требует, чтоб сдавались без слов?!!?.. Никакого ответа.
Отчаянным усилием хватается он за оружие.
Но тут как раз один из них, не оглядываясь и не прерывая игры, осведомляется, по какому праву он сам, если этот затруднительный лес здесь растет специально для того, чтоб какой-нибудь полоумный баран не свалился в спешке за край земли?
Ах вот оно что! За барана… нет; не то. Значит (теперь ему кажется), он у цели?.. Постой. Какая цель?! – он снова хватается за… Вместо этого ему приходится сесть. Некоторое время он отдыхает, следя за игрой; но постепенно она забирает его, и уже другим тоном он интересуется: вы кто такие?.. Опять на него не смотрят; но, наученный опытом, терпит (да ничего другого и не мог сделать). – Вот кто-то еще отвечает: мы тут ждем. Чего? А ты думал – чего? Работы, конечно. Наши старшие братья здесь шли, всё подмели, место чисто, нас тут оставили. Ну так мы ждем – может хоть что-нибудь появится. …Рыба!
Тут и другие наконец обращают на него внимание: знаешь, говорят, ты бы все-таки здесь не шлялся.
Делать нечего. Он и сам чувствует: пора; никогда он так долго не отдыхал; и тем более, лес – как резиновый – начинает расправляться, распрямляться и теснить, выталкивать его из себя; вот он уже и не плетется, а летит что есть мочи, на ходу его охватывает горячка, холера, порок сердца – быстрей! погоняй!!!.. пока не упадешь, с любимым именем на губах… Как вдруг, трах-тарарах, разворачивается и мчится обратно и влетает в их круг даже на секунду раньше, чем его покинул.
Слушайте, возьмите меня. Век свободы не видать… то есть нет: служить буду.
Немая сцена. Все смотрят друг на друга – на него – опять друг на друга.
«Ты что, сдурел? Кому – служить? Мы вольные. Мы по собственной воле; сами так решили. Еще безработные, к тому же».
Все равно. Согласен. Пусть – по собственной. Не могу, говорит, больше.
Тогда они начинают совещаться. Наконец говорят ему: ладно…
– Ладно, – сказал хриплый голос.
Быкмедведь встал с пола одним махом. Поднял руки и уперся ими в потолок. Задержался так – было слышно, как в потолке что-то хрустнуло… И медленно опустил.
И опять поднял – не очень высоко.
– Сдаюсь.
Покачал, растопырив пальцы, поглядел на Зайца.
– Что? – спросил сурово. – Ты победил. Камнем в лоб меня достал, оружие отнял, парней разогнал. Белого Ворона… – Он погрозил пальцем и повторил низко, звучно, веско: – Белого Ворона отбил. Сам я теперь в плену. И вольный сторож меня сторожит.
Он огляделся. – Где он? Не вижу. Халтурит, – проворчал он. – А если я руки опущу?
– Ладно, – сказал снова.
И вдруг ухмыльнулся. Лицо его стало почти добродушным. – Но всё ж мы его сначала поймали.
– Поймали мы тебя? – бросил в сторону печки. Сам же ответил: – Поймали, без спора. А за это – желание полагается, – заключил, опуская руки.
И тишина.
В тишине лязгнула дверца печки – тот, что смотрел в посеревшие угли, словно не было ничего более интересного, захлопнул ее. – Что ты хочешь? – спросил он через плечо.
– Первое, – сразу сказал Быкмедведь.
Посмотрел себе на ладонь, плюнул в нее и загнул большой палец. – Пусть будет дом в пять этажей. На первом этаже баня. Шведская стенка и боксерский зал. – Он загнул второй палец. – На второй я буду на коне въезжать, и там у нас будет стойло. – Он загибал палец за пальцем. – На третьем спальня, на четвертом к о н с е р в а т о р и я, а на пятом о б с е р в а т о р и я. – Рука сложилась в кулак.
– А вокруг дома, – рявкнул он, и помахал кулаком. – Будет сад, в том саду цепь. А на цепи у меня… пусть этот пёс сидит. В железном наморднике.
– …Меня куда посадишь?
Заяц сидел на лавке, вцепившись обеими руками в рукоятку меча.
– С… с-с… спор это шум, дерись да кончай.
Он весь дрожал – не от страха, от гнева: – Со мной дерись, – сказал он Быкмедведю. – М… м… мало я тебя м… м-мултуком приделал? так я еще м… могу – совсем, в… видно, мозг растерял. Ростом с тебя, а разумом с теля – это про тебя с-с… сказано. У самих дома семь дураков, а т… тут еще один свалился на голову. Велик бык – да в суп попал. А про тебя, – он повернулся к человеку: – Не поет, так свищет; не пляшет, так прищелкивает. Я вас и знать не знаю, кто вы такие и что у вас за т… торг, – а его я вот таким знаю. Никакой он не сторож. И на цепь его – поди, посади – сам рядом ляжешь. – Заяц совладал с речью.
– Утро уже, – сказал он. – Вам тут надают обоим, и запрут в турму. Идти так идти. А то вы до ужина, вижу, собрались разговаривать.
– …Молодец.
Железные клещи сжали его плечо, придавили к лавке.
– Стыдно мне было! за трусов своих – от кого сдрыснули? калека да собака! А теперь вижу – не стыдно. Держи руку, малóй! – я тебя сделаю сержантом! Лови его! Держи вора!!! Фас!
Оттолкнув Зайца, он обернулся к печи – и надвинулся всей тушей: – Вор и врун, – заревел он. – Ты зачем девку упёр?
Человек поднял голову:
– Она спит, – сказал он.
Быкмедведь остановился, как громом пораженный. Стоял, качаясь, туда, сюда, будто не мог сдвинуться с места. Нагнул голову. Медленно стащил с нее рогатую шапку.
И с полного оборота всадил ее в окно.
БАБАХ.
…Когда рассеялась пыль и труха, там, где была стена – с окном, оконной рамой, карнизом и подоконником, – открылся широкий вид.
Светло.
Посреди обломков досок и бревен, и щепок, во дворе – стол. Он уцелел. Он лежал ножками вверх, и на него сыпался дождь. За завесой дождя, вдалеке, сидел пес. На дороге; и глядел в сторону леса.
В доме все стояли.
Первым пошевелился Быкмедведь.
Он посмотрел на потолок.
Тогда все услышали треск.
Потолок накренился и повисал над вынесенной стеной. Три остальные поддержали его и не дали совсем упасть.
И не может вечно стоять, как часовой на честном слове, сроду не видавшая ремонта одинокая избушка на краю деревни.
В два коротких шага Белый Ворон оказался у тахты и склонился к ней.
– Просыпайся. Пора идти.
Секунда – и черный плащ отлетел в сторону. Девушка уселась и спустила ноги на пол.
Некоторое время она сидела неподвижно, словно не могла привыкнуть к тому, что не спит. Затем нашарила на полу свои ботинки. Сунула в них ноги и, не зашнуровывая, встала и направилась к двери.
Остальные поступили проще: они покинули дом через стену.
По дороге, разрезающей деревню напополам, мимо всех дворов, где, несмотря на погоду, уже наблюдалось обычное утреннее оживление: хлопали двери, звенели ведра, и где-то мычали, где-то стучали, где-то кричали, а где-то бухал топор, – неслись вприпрыжку, ухая и хрюкая, хлюпая и плюхая и награждая друг друга звучными шлепками по голым спинам, – Улам и Бедан.
Эти Улам и Бедан – они были сыновья дяди Дика, а бегали они так каждое утро, зимой и летом, голые до пояса, из конца в конец деревни, – потому что у них силы девать было некуда! Силы у них было ровно столько на двоих, сколько у дяди Дика на одного, зато резвости у каждого – в два раза больше; и если они не занимались тем, что уже описано, то они запинались так: тузили друг друга во время деревенских драк; иногда Улам выступал за левую половину, а Бедан за правую. А иногда наоборот. Так что деревня могла не беспокоиться, что когда-нибудь останется без полицейских; а если вспомнить, что у обоих уже было по паре сыновей, то деревня скорей могла бы побеспокоиться о чем-нибудь другом. Сыновья, правда, еще ползали, – ну, а Улам с Беданом вскачь приближались к тому краю деревни, который почти прикасался к лесу, и вот тут они остановились: сперва Улам, а потом и Бедан.
– Гоп-ля! – крикнул Улам, и как двинет Бедана между лопаток кулаком. – Смотри-ка, Бедан, ты видишь?
– Еще бы не видать, – отвечал его братец, сопровождая свои слова подзатыльником, – не слепой!
После этого оба приумолкли и, кривясь и моргая от дождя, стали глядеть на выходящих со двора их друга детства… как, бишь, его звать?
Первым шел пёс. Но это был еще не повод молчать; конечно, если первый раз увидеть, то тогда – конечно; но уж тогда это были бы не Улам и Бедан, которые, можно сказать, провели в потасовках с его хозяином лучшие годы, – но за псом!..
За псом двигалась странная процессия: сперва так себе средний, потом маленький; а за маленьким – такой здоровый, каким был во всей деревне только Уламов с Беданом папаша! Но это не был дядя Дик.
А двое первых – это не были
ни Дымарь и Пипопар – ни братья Мисюгины,
ни Шиян, ни Лерь Лурнист, что играет на лурнé,
– ни Пистрабинданстон!
Ни Шиян (ах да, Шиян уже был), ни Папазол,
ни Хлебец, ни Лампочка,
и ни тот Ват, что убежал
от своей жены, от Саты,
и построил себе новый
дом через дорогу!
И ни… ну, кто еще?.. Пердинанд Пюфыкю!
– То есть это не были никто.
А за ними, хромая, поторапливался товарищ Удама и Бедана… как его там зовут, можете вы мне сказать?..
Челюсть у Улама отвисала все больше, больше, пока он не спохватился и облизнулся, потому что ему дождь попал в рот – но вместо того, чтоб закрыть его, разинул пошире, да как гаркнет:
– Го-го-го! Бедан, глянь, ну вылитый черный бык папашиной мамаши! – И тут он попал в самую точку.
Это была та самая точка, которой Бедан улегся вчерашним вечером на осу, вылезшую с зимовья, проветрить крылья, – Бедан взвыл и так врезал в ответ своему братцу по наковальне, что тот полминуты отдыхал, прежде чем они вместе заорали, – Улам, который вспомнил – да и не забывал! – кто его закадычный приятель: охотник!
– …Эй, Лис, Лис, Лисовин, мышковать пошел?.. —
(не в склад, не в лад, поцелуй кобыле в зад!)
А Бедан (он был более сообразительный):
– Эй, хромой! Это кто это с тобой?.. Дом горит, козел не види-и-ит!..
Он услышал, что его зовут.
В сером дожде таяла деревня, а на краю ее, на дороге, стояли двое крепышей и, пихая друг друга в бока, жестикулировали свободными от этого занятия руками и, надсаживаясь, вопили – кто громче? Даже если б он вздумал отвечать, им, чтоб услышать его, пришлось бы закрыть рты хоть на минуту, а это – ну нет, это нет, этого от них – нет, никак. Не дождетесь!
Заяц махнул рукой, повернулся и пустился догонять Быкмедведя, чья широкая спина, сошедшая вслед за остальными с дороги в лес, уже скрывалась среди кустов и деревьев.
И без всяких тут растербасов.
Впереди посветлело, и вдруг лес распахнулся.
Шел пятый, или седьмой день, как они шли, – и дождь не отставал.
Если кто-нибудь видел с высоты птичьего полета – а лучше беличьего скачка, потому что для такой птицы, которая летит в небесах, лес – это просто океан. – То он, должно быть, сильно подивился этой компании. Ну точно резиденты, потерпевшие крушение на чужой стороне, – парашютов не хватает. Скользя и спотыкаясь, двигались зигзагом, растянувшись цепочкой: останавливаясь и присаживаясь под каким-нибудь деревом, когда человек в белом – теперь просто в грязном – уходил вперед; но потом возвращался и делал знак: за мной. И опять шли – в новом уже направлении. Цель у этого всего могла быть только одна: истоптать весь лес взад-вперед. А дождь лил и лил на них сверху.
Один опаздывал на четверть дневной ходки.
Если кто бредет по лесу, на границе зимы и весны, лес для него это: снег и вода. Вода; понятно. Каждая иголка кончается каплей; каждая ветка, за которую схватился, чтоб не упасть, или зацепил головой, награждает собственным душем. Но теперь снег. Снаружи он растаял весь, и нельзя понять, глядя со стороны, сколько в лесу снега. Обходя овраги, в каждом из которых под снегом скрывается ручей, стараясь идти по пригодным к ходьбе местам, все равно наступишь на его островки, ведь не будешь скакать только по обнажившейся уже повсюду земле. Снега может по щиколотку. Он рыхлый и скользкий; съедает усилия. Нога давно промокла: в сапог стекает по штанам; а снизу – от снега. Наступаешь окоченевшей ногой – уводит ногу назад, делаешь шаг – получаешь полшага. Где прошел бы полкилометра летом – или зимой, на лыжах или снегоступах, – сделаешь метров двести.
Особенно если ты хромой.
Он не думал, куда идет. Раньше думать надо было. И подумал – один раз; но теперь не думал, о чем он подумал, вообще забыл. Почти. Что-то было за спиной – чтоб не забыть совсем; увернутое в брезент и прилаженное на ремнях, так, чтоб надеть на две лямки, как походный мешок, – который тоже надет сверху на лямки. – Заставляло держать спину прямей. Торчало над головой, запутывалось в ветках, еще тормозя, вдобавок к снегу под ногами и воде повсюду. Вот это вместо всего.
И хватало. Чтоб не думать; он чувствовал эту дополнительную, лишнюю тяжесть. И еще – что теперь не охотник. Двигался по следу, быстро размываемому дождем – но след был таким, что сразу и не уничтожишь. Кто так ходит по лесу? Не ходит никто; ни охотник, ни зверь; но звери не ходят по лесу в такой дождь. Сидят по своим укрытиям, и если выскочит – то сразу из-под ног; но тут, если б они и были, то давно уже разбежались. – И наткнулся на свою ловушку – как на чужую.
Но ловушку нужно снять. Тем более, раз не охотник. Он распутывал петлю под дождем, потом пришлось снять мешок, чтобы сложить туда. Никто в нее не попался. Встал, оттолкнувшись от земли. Еще время потерял. Захромал вперед, уже не напрягаясь. Должна быть еще одна, ее тоже разрядить, но мешок не снимать. Так бросить.
Темнота наступала как облегчение.
Во тьме он выходил на костер – всякий раз выходил, на треск и свет; и удивлялся бы тому, если б еще мог удивляться. Сбрасывал со спины – и тотчас же, не садясь, шагал в сторону, где темная огромная фигура ладила шалаш – сломав для этого чуть не целую елку голыми руками. Помогал укладывать лапник – рядами, внахлест, начиная снизу. Пальцы не гнулись. Ничего шалаш: воду держал до утра.
На огне булькал кондёр – в шапке Быкмедведя: помятая и погнутая, лишившаяся рогов, в основе она уцелела. Возвращался к костру, развязывал мешок и высыпал чудом завалявшуюся в нем горстку сушеного мяса. Все тянулись к нему. Кроме Белого Ворона. Потом глотали по очереди безвкусное ошпаривающее язык варево – Белый Ворон накидал туда каких-то корней. Не сушились; хотя были веревки, можно натянуть над костром; но сил уже не было. Сушили на себе, в шалаше, в тесноте, на лапнике, лёжа.
Остальное как вспышки – может быть, вспышки костра:
Маленькая фигурка, увернутая в плащ Быкмедведя – днем он тащил его скатанным в скатку. Протягивает ноги к огню.
Пёс! Был тут. Про пса он забыл. И удивился бы ему – если бы мог удивляться. Не принимавший участия в общей трапезе, сидел поодаль, в темноте. Потом уходил – должно быть, еще охотился. Зато даже кабаны – единственные, кто не лежит по стойбищам и укрытиям ни в какую погоду, а всегда ищут любое, чем поживиться, – не приближались к стоянке. Их следы видел утром пониже, когда покидал шалаш, всегда последним, не разбирая его – сколько таких шалашей они оставили в лесу, за этот пяти- или семидневный проход в дожде?
Хотя почему пяти или семи? почему не шести?
Точно! Это был шестой день, когда впереди посветлело, и вдруг лес расступился.
Когда Заяц вышел, увидел костер.
Сразу было понятно: не обычный привал. Днем они костров не жгли. Закипала вода в котелке. Больше ничего тут не было.
Далее от костра лежал пёс на боку, выбросив в сторону ноги. Спал. На псе, как на подушке, лежала девушка, завернувшись в черный плащ.
Снега не было. Нигде. Дождя тоже не было. Одинокие капли стряхивались с веток. Была тут трава – желтая и помятая, а кое-где уже зеленое пробивалось.
Дождь иссяк вместе с лесом.
На самом деле он кончился раньше, только этого никто не заметил, – а лес на самом деле не кончился. Он начинался сразу на том берегу. А между тем берегом, крутым, и этим, пологим, заросшим перезимовавшей травой по грудь, желтой, сухой, едва шелестящей под ветром, – между лесом и лесом, – плыло такое, как небо. Такое ровно-гладкое и такое широкое, в нем шли облака в одну сторону, а само оно тем временем двигалось в другую: всё сразу, как змея во мху, медленно, мутно, серо, зелено, как…
Река, освободившаяся ото льда, – вот что это такое!
Под деревом сидел Быкмедведь. Без шапки – шапка коптилась на костре.
Нахмурившись и губы скрутив в трубочку, Быкмедведь плел венок – уже довольно длинно наплел. Из таких беленьких цветов, первыми появляющихся из-под снега, – они называются «девственницы». Целая россыпь таких цветков торчала из-под Быкмедведя, на краю поляны.
Заяц, хромая, подошел, замедляясь за все дни сразу. Быкмедведь глянул мельком на него, посмотрел на свой венок – и аккуратно соединил концы, завязав три узелочка. Потом водрузил его на голову.
Заяц сбросил всё со спины и сел прямо на землю.
Посидел немного, глядя на воду в котелке, потом пододвинул к себе мешок.
Первой очередью вынул из мешка
всевозможнейшую снасть для мултука —
куски войлока, какие-то пружины, и втулки, и пластинки, и обтюраторы, и картонки, и парафин, и свинцовые прутья на сечку, еще маленький мешочек с порохом, и железный прут, чтоб им заталкивать всю эту снедь в дуло. Всё, что он выгреб из сундука, когда уходил. Непонятно зачем: ведь мултука у него больше не было.
Разложил это на траве. Потом он достал и тоже разложил кожаные ремни, очень крепкие, свернутые в кольцо, и другой моток, веревки. И наконец выгреб со дна двадцать бесценных картофелин – тех самых, что хотел наварить еще в доме, когда дом еще был.
Вот и всё Зайцево хозяйство. – Не очень-то много он нажил за двадцать пять лет жизни! Не слишком долго ему пришлось собираться, да? – покидая дом, которого больше не было. Может, он знал? И всю жизнь только и готовился к этому моменту – вместо того, чтоб обзаводиться всяческим добром, как его соседи в деревне.
Да ничего он не знал, и ни к чему он не готовился. Зайцу было слишком много лет, чтоб ждать необыкновенных происшествий. Ему было нормально лет – чтобы решить; и держаться своего решения. Всё на этом.
– Напоили козла вином – пошел с волком драться.
Заяц сперва подумал, что это он сказал. Нечаянно вслух. Но вроде он ничего такого не думал.
Он сгреб всё обратно в мешок. Потом покидал всю картошку в воду – она уже выкипела до середины, но теперь стала снова доверху. Подобрал всё, что валялось вокруг костра, и подложил в огонь.
И только после этого оглянулся.
Быкмедведь сидел, откинувшись к стволу и прикрыв глаза. Но не до конца. Смотрел на него в щель между веками.
– Это про тебя, – подтвердил он.
Заяц промолчал. Он устал, и теперь отдыхал. Если тот ждал ответа – то пусть еще подождет.
Но Быкмедведь еще не закончил.
– Думал, отстанешь. – Глаза совсем закрылись. – Но ты… видно… любопытный, – проговорил, как будто во сне.
Глаза открылись. Сна там не было и следа.
– Ну так скажи мне тогда, любопытный, зачем этот гусь нас в этой грязи возил.
Заяц наконец пошевелился. Переменил позу.
– За псом?
– А-а? – Глаза открылись широко. – За твоим… Карлосом?
– Он не мой, – возразил Заяц. – Он сам по себе.
– Мм, – промычал Быкмедведь, соглашаясь. – Зачем же твой друг Карлос… который у тебя сам по себе… бегал тут как бешеная белка?
– Мне почем знать? – ответил Заяц. – Я не спрашивал.
– Спроси.
Заяц посмотрел на Быкмедведя. Шутит? Что-то не похоже. Сидел он расслабленно. А смотрел цепко.
Он спросил:
– Почему Карлос?
– А кто? Вроде тебя, но помельче. Карлос, – позвал Быкмедведь, чуть повернув голову, и посвистал.
Пёс, где лежал, шевельнул ухом. – Видишь – не спит, – отметил Быкмедведь удовлетворенно. – Притворяется.
Повернулся снова к Зайцу. – Ну так: зачем?
Заяц, подумав:
– Друг он мой – а ум у него свой. Я за ним не ходил.
– А где ты ходил? – продолжал Быкмедведь.
– Охотился, – сказал Заяц. – Не всякая пуля по кости, иная и по кусту. Не наследишь по чернотропу, а по пороше. Я себя кормил. А он себя. Он же зверь. Ему больше надо. А ночевали мы вместе.
– М-м, – снова согласился Быкмедведь. – Охотился, – раздумчиво повторил он. – С этим своим… мултуком. Которым ты меня задел. А зарядил чем… Поленом?
– Я не заряжал, – сказал Заяц. Он подобрал палку и бросил ее в костер. – Оно сломано было. Я еще не родился, а оно уже сломалось.
Быкмедведь округлил глаза. И оглушительно захохотал.
И так же резко прекратил. Стащил венок с головы, смял его в кулаке и отшвырнул.
– Откуда вы взялись, – проговорил он с какой-то тоской. Голосом, хриплым от смеха: – Я карту смотрел. Нет здесь ничего. Пусто. И вот – выскочит такое. Знал бы… Я б здесь зачистку произвел. Всё по уму.
– Где та карта? – спросил он у себя. И сам же себе ответил: – Ускакала. Компас бы. Карлос?.. – Снова посвистал. – Я лес знаю. У меня там, в лесу, лагерь. Но это неправильный лес. Или оттого, что кумпол болит… от твоего полена.
– Я б ему шею свернул, – сказал он, глядя на Зайца. – Руки чесались. Никто бы не помешал. Я и с игрушкой могу – с которой ты ходишь. И без. Но я тоже… любопытный. Захотелось посмотреть, как он выбираться будет. Но всякое любопытство однажды и кончится. Один бы я может еще поглядел. Ее, – он кивнул в сторону, и заключил: – Жалко.
Заяц встал. Нагнувшись, поднял с земли палку, шагнул к котелку и потыкал картошку. Потом расчистил ногой место у костра.
– Здесь, прямо за деревней, болото.
Он прочертил палкой волнистую линию.
Быкмедведь откачнулся от сосны. Встал и подошел.
– Тут мы вошли. – Заяц рисовал на земле.
– Сразу забрали далеко на озера. – Тут повернули. Это вы шли. По сторонам болтались – это чтоб обойти. Чтоб вниз не спускаться. Я за вами. След держал. Вот здесь… почти обратно к деревне вышли.
– Получается круг. Вот второй, поменьше. И третий внутри. Так ищут. Что-то. Тут мы сейчас. – Заяц поставил крест. – Если напрямик до деревни – полдня ходу.
Быкмедведь, присев, упершись в колени ладонями, впивал чертеж глазами.
Заяц стер нарисованное ногой.
И кинул палочку в огонь.
Быкмедведь поднял голову.
– А если не найдут?
Заяц подумал и предположил: – Новый круг начинают?
– И что он искал? Твой Карлос.
Заяц сел. Посмотрел на пса.
– Я спросить-то могу, – сказал он. – Он же не ответит. Он зверь же. Как те, в лесу – я с ними не разговаривал. Я их понимал. Потому и ловил. А его я не понимал. Я даже не знаю, зачем я ему… был. Он здесь самый сильный, самый быстрый, в этом лесу… – Он поискал слова. – Лучший. – Я его отпустить хотел. Когда хотел… когда с вами. Но что-то времени не случилось. А он, видишь, сам. – Заяц хлопнул себя по лбу:
– Он с ним разговаривал! Вспомнил!.. Там, в доме, ты спал – может, слышал? Я за дверью был.
– Так, – коротко завершил Быкмедведь. Встал. Кивнул на реку: – Там что?
Заяц посмотрел.
– Там я не был, – сказал он. – Это не наша сторона.
В этот момент они услышали голос.
Голос доносился от реки, из-за деревьев. Он повторял – нараспев:
– Лодка, лодка, и полян —
Лодка-лодка-лод-ка!
Сначала, вверх-вниз, как лодка на волнах:
– Лодка-лодка, ип-по-лян…
И, забрав чуть повыше – вниз до самого конца:
– Лл-ооо-дка лодка ло-дка!!!
Пёс зашевелился. Выбрался из-под девушки и встал. Потянулся, как самая обыкновенная собака, и потрусил в кусты.
Девушка заворочалась и тоже наконец села. Повела головой в сторону голоса. Но потом глаза ее снова вернулись на поляну.
А Белый Ворон через минуту вышел к ним сам.
Облака разошлись, и солнце светило, и где-то неподалеку тихим свистом обнаруживала себя мелкая птица, – когда он появился из-за деревьев.
Он был голый по пояс. Мокрые куртку с рубашкой он держал в руках. Волосы, тоже мокрые, висели вокруг лица, и с них капало.
Бросив куртку на куст, так что она повисла на нем, он приблизился к огню, нагибаясь на ходу и подбирая палки и ветки. Снял с костра котелок – вода в нем выкипела совсем – и поставил рядом:
– Человек живет-живет, – сказал он.
Ест и пьет, садится на табуретку, делает всякие вещи. Говорит «до свиданья», заводит часы, прыгает в длину, стоит на своем и потом раскаивается в этом. А однажды он ложится спать.
Просыпается – что такое?..
Он лежит на каких-то ветках. Прямо ему в глаз светит солнце. Между солнцем и им – листья.
А вокруг него сидят люди. Он никогда даже не думал, что у людей могут быть такие красные от солнца и комариных укусов лица. Или солнце и комариные укусы тут ни при чем, а всё это красная глина? И что это за перья? Все сидят и молчат и смотрят на него, как будто хотят его съесть.
Но на самом деле они не хотят есть. Они ждут. Они ждут, что он скажет.
Tasuta katkend on lõppenud.