Наконец-то врач смог принять Любовь Михалну. Но перед этим ей пришлось ещё долго просидеть в коридоре под дверью. Она с кислой миной осматривала облупившийся потолок. Неужели больницы специально делают такими отталкивающими, чтобы люди не хотели возвращаться? Дело даже не в грустных выцветших стенах или неприятном запахе хлорки и сырости. У медработников, особенно в государственных учреждениях, такое выражение на лице, будто каждый из них мечтал о большом успехе в балете, музыке или космонавтике. Но роковая судьба привела их сюда для спасения жизней, а они хотят, чтобы всё человечество вымерло.
Напротив сел дед и раскрыл газету, он причмокивал и мычал. Старик был таким жёлтым, словно его окунули в краску или он тот самый «жёлтый человечек», благодаря которому низкопробная пресса получила своё название. А глаза на выкате – это всегда страшно и напоминает куклы из фильмов ужасов. «Может, и хорошо, что Сашка не дожил до этого возраста. Жалкое зрелище», – подумала Любовь Михална. Дед между тем продолжал читать, хотя больше было похоже, что он просто бесцельно блуждает по страницам, пытаясь узнать буквы. И не узнавал…
Любовь Михална прислушалась. Нечленораздельные звуки превратились в слова. Дед рассказывал, как в сорок втором бил французов где-то под Карелией. Волшебная история. Оказывается, «жёмапельные» морды до сих пор в плену у русских и доедают за теми картон. Только не очень понятно, кем был старик – казаком, кавалеристом или мушкетёром. Любовь Михална боялась, что с ней произойдёт то же, что происходит неизбежно почти со всеми, – слабоумие. И хуже всего в этой болезни то, что ты её не осознаёшь. Так было и с матерью. Она медленно сходила с ума, пока в один день не перестала узнавать семью. А начиналось просто: характер матери делался всё невыносимее и невыносимее. Она по сущей ерунде ругалась с друзьями и родственниками: то обвиняла в краже серебряной ложки, то сама крала золотые цепочки, то просто цапалась из-за дурного настроения. Никто не понимал, что это и есть начало старческого безумия. Что-то щёлкает в голове, и ты больше не способен воспринимать мир адекватно. Каждый человек становится для тебя потенциальным врагом, каждая коряга ночью – злым духом.
Мать сидит на краю жёсткой кровати, расплетая всё ещё толстенную косу, и, молча, смотрит на дочь как на совершенно чужого человека. Это воспоминание до сих пор мучает Любовь Михалну. Мёртвая мать снится ей часто. Последние десять лет – почти каждый день. Раньше они любили друг друга такой нежною любовью, что некоторых брала зависть. Это мать настояла на том, чтобы Любочка уехала в Ленинград учиться в Репина. «Кто-то из семьи должен спасти души остальных», – женщина была абсолютно уверена в силе искусства. Ведь иконы – те же картины.
Ноги резко заныли. Иногда от плохих или скорбных мыслей такое случалось, но сейчас было особенно больно. Пульсация отдавала в самое сердце. Эта боль – как клетка с шипами для сердца: ему бы хотелось биться быстрее, но это невозможно. Любовь Михална собрала все оставшиеся силы в кулак, надела на лицо маску спокойствия и открыла дверь кабинета. За столом сидел молодой, но очень замученный парень. Он тяжело взглянул на старуху и скорбно улыбнулся. Она сделала вид, что не заметила, хотя в тот момент всё поняла.
Врач готовил Любовь Михалну к неутешительному диагнозу уже давно. Хотя она не придавала большого значения своему состоянию, даже не стала говорить о нём домочадцам. Подумаешь, атеросклероз. Болят ноги и болят. Но, честно говоря, дело было куда серьёзнее, чем думала старуха. Это ей и объяснил врач, напугав возможной ампутацией конечностей.
Как вышло, что она оказалась в такой ситуации? Вроде бы шла на поправку и боль утихала. А потом РАЗ – и всё. Именно это Любовь Михална и спросила у юного врача. Тот вновь грустно улыбнулся. Пожалуй, суперспособность медиков – поднимать уголки рта, оставаясь при этом абсолютно безрадостными. Доктор ответил обтекаемо – «такое случается», «процент низок, но не исключает…», «не предугадаешь». В общем, выражения и слова, которые ничего не значат. «Почему же именно со мной?» – невольно снова и снова задавалась вопросом Любовь Михална и, поникши, побрела домой. Ей не хотелось звонить Ивану. Ей хотелось позвонить Сашке, но Сашка был мёртв уже очень давно.
Сначала у неё откажут ноги, и Любовь Михална вообще не сможет никуда выходить. Надежды на семью нет, никто ей не поможет, не будет гулять с ней в коляске по улице, мыться как-то тоже придётся самой. А потом ещё и башка откажет, как у мамы. И всё. Тогда Любовь Михална не сможет сделать абсолютно ничего. Немощь. Это страшное слово пугало гораздо сильнее, чем смерть. А может… Может, ну его всё? Застрелиться, пока ещё не потеряла способность ходить, пока ещё в сознании, пока ещё голова полна мыслей? Любовь Михална плелась по разбитому городу, спотыкаясь о побитый асфальт, и думала о суициде всерьёз. Сейчас это казалось единственным выходом.
Она не винила обстоятельства и людей в своих несчастьях. Любовь Михална понимала, что во всём виновата сама, но уже ничего не исправить, время не щадило. Однако уходить из мира полной сожалений и отчаяния тоже претило. Для чего тогда она всю жизнь боролась? Превозмогала мороз и ходила в художку, мечтая поступить в академию. В Ленинграде усердно трудилась, чтобы оставаться на плаву, чтобы стать великим мастером и не умереть с голодухи. Но всё пришлось бросить – лететь на Север ухаживать за больной матерью, снова превозмогать мороз, учиться земной профессии, стать начальником. И что теперь? Просто взять и уйти после всех страданий, которые Любочке пришлось пережить?
Любовь Михална подошла к своему потёртому дому, цвет которого напоминал развозюканную по асфальту грязь. И тогда её и осенила эта сумасшедшая идея. А что, если всё бросить и поехать в Петербург? От Нины давно не было писем – так Любовь Михална заявится собственной персоной. Что вообще делать в Северной столице? Да какая разница! Наслаждаться! Мысль бросить к чертям этот унылый город не давала ей заснуть всю ночь.
Она ничего уже не теряла, потому что ничего и не было. Акции разве что, которые можно прихватить с собой. А так – ни друзей, ни работы, ни семьи (нормальной). Теперь ещё и жизнь ускользала меж высохших пальцев. Не лучше ли отгулеванить своё, а потом уж и застрелиться, когда окажешься привязанной к каталке. Пока ходится – надо ходить. Сейчас всё казалось таким очевидным, что Любовь Михална диву давалась. И почему в жизни ответы не всегда приходят так просто?
Наутро Любовь Михална, проснувшись, долго прислушивалась к перемещениям домочадцев. Иван ушёл на работу, потреблудка повела Гену на подготовительные (бедный ребёнок занимался даже летом). Только тогда старуха вылезла из комнаты. Любовь Михална снарядилась в поход… ой, то есть в поездку в Петербург. Все вещи она сложила в кожаный кейс. Такие теперь оставались только в прекрасных фильмах о советском прошлом: «Любовь и голуби», «Три тополя на Плющихе», «Москва слезам не верит» – и у Любови Михалны. У неё было всё, что люди так или иначе относят к советскому времени: котелки, платья и блузки с отглаженными воротничками, печатная машинка, фотоаппарат «Зенит» и детские хлопковые платочки в цветочек. Будь хипстеры более агрессивными, они точно устроили бы старушке тёмную. (За адреском обращайтесь к автору в лс).
Сама того не понимая, Любовь Михална была в тренде. Точнее, она и была этим трендом. Она так долго не выходила из дома, что её стиль снова вошёл в моду, пробуждая в тёмных хипстерских закоулках дьявольский шёпот: «Винтаж… винтаж… винтаж».
Бабуськи уже сидели на лавочке, пройти мимо них незамеченной не было никакой возможности. Любовь Михална постояла в холодном подъезде минут пять, крутя шестерёнками, но так и не придумала достойную отмазку, куда это она собралась и зачем. Можно было ляпнуть, что едет на лечение в более крупный город. Но тогда будут судачить, что Любовь Михална при смерти. Просто к подруге поехала в гости! Какая такая подруга? Темнишь, Любовь Михална. Не поверят, ведь у самих друзей нет, к которым приехать можно. А что родственников у старухи не осталось, все и так знают. В данной ситуации обманывать – только выставить себя в нелепом свете. А Любовь Михална ненавидела выглядеть глупо, она ведь дураков презирала – как же можно самой дурою показаться? Нутро бунтовало. С другой стороны, а чё? Всё равно скоро помрёт. Она уже всё решила. Как только ноги откажут – сразу пуля в лоб.
Любовь Михална плюнула и дерзко распахнула дверь, подружки захлопали глазами.
– Ах! Ох! Любовь Михална! Вы куда это?!
– Куда надо.
И она промчалась мимо бабок, те только успели покрутить пальцем у виска. Вот пусть что хотят, то и думают. Достало! Как будто Любови Михалне когда-то было важно их мнение.
***
Поезда вообще не изменились с тех пор, как Любовь Михална путешествовала в последний раз. Ей даже казалось, что она сидит на том же красном обшарпанном диванчике, что и лет пятьдесят назад. Когда там она покинула Ленинград? Давно. Любочка дала себе зарок никогда в этот город не возвращаться, десятки лет она была верна своей клятве. Но обстоятельства оказались сильнее. Ныне старуха смотрела в окно, думая, что не сможет пережить этой встречи.
В вагоне уже воняло потными ногами, хотя поезд только-только тронулся. Видимо, кому-то было невтерпёж забраться на верхнюю полку и немного похрапеть. И судя по вони, таких было несколько мужиков. Или же запах усугубляла курица, которую судорожно стали доставать торопливые мамашки. «Да, жизнь идёт, а плацкарты не меняются», – Любовь Михална улыбнулась сама себе. Машина времени РЖД пробудила воспоминания, которые, как известно, не бывают плохими, если случились полжизни назад. Да что там! Это уже и не воспоминания. Так… сон.
Вместе с Любовью Михалной ехала семья – расторопная полная женщина с двумя детьми: непоседливый мальчишка и отстранённая девочка. На вид школьнице было лет четырнадцать, её всё пытались вернуть в реальность брат и мама, но она упорно их не замечала – глядела в окно с тоской. Было в её лицо нечто глубокое, что мгновенно вызвало волну уважения в душе старухи.
Конечно же, грузная мать девочки сразу «установила контакт» с Любовью Михалной. И вновь начались эти обязательные разговоры, которые за время сидения у лавочки вместе с Марьей Петровной стали механическими. Коротко познакомились, рассказали о своих детях, посетовали на бестолковых родственников, поругали местную власть, обсудили погоду. Оказалось, что семья Вергильевых ехала не просто в путешествие. В Петербурге работал отец, который решил перевезти туда всю семью. Мать сильно беспокоилась, ведь это ж надо менять привычки, быт. А говорят ещё, в Питере холодно до жути зимой. А вот лето такое жаркое, что люди не выдерживают – прыгают в каналы в чём мать родила. Однако глаза женщины блестели бесноватым огнём. Она предвкушала, как будет не просто женой, а «городской» женой. Для неё это было равноценно выражению «выбиться в люди». О чём она, несомненно, мечтала. Об этом говорили её потёртые джинсы, которые носят провинциалы, думая, что именно такой стиль моден в большом городе. Хотя кто я вообще такая, чтобы осуждать чужой вкус.
Сын без конца прыгал вокруг матери и баловался, та только изредка одёргивала его, но ругала несерьёзно, будто играючи. Такие мальчики особенно раздражали Любовь Михалну своей неуёмной энергией и желанием привлечь больше, ещё больше внимания. Ничего путного из них не выходило – мамкины подъюбники. А вот девочка – интересная, так и сидела не двигаясь. Она совершенно не реагировала на слова матери, будто ни той, ни поезда не существовало. Всё смотрела без эмоций в окно, хотя снаружи была непроглядная темень.
– А дочка ваша что? Такая тихая, – вдруг не выдержала Любовь Михална.
– Ай, – женщина махнула рукой, – дуется на меня, что я забрала её дурацкую тетрадку, в которой она что-то калякала. Сама виновата, – мать Вергильевых обратилась к дочери и погрозила пальцем, – нечего думать о всяких глупостях. Надо об учёбе думать! Чтобы в люди выйти!
– А разве я не человек? – пробурчала девочка.
– Ещё не человек! – воскликнула женщина. – Вот когда выучишься и получишь хорошую профессию, тогда человеком и станешь.
– А если я выучусь, получу хорошую работу, но буду при этом есть младенцев. Я всё ещё буду человеком?
– Нет, ну вы на неё посмотрите!
Их перепалка ещё долго длилась, хотя девочка больше не произнесла ни слова. Мать такое безразличие только сильнее бесило. Она орала и орала, пока в горле не пересохло. Попила водички и снова начала причитать. У Любови Михалны уже уши в трубочку сворачивались. Захотелось уйти подальше от этих тяжёлых разговоров. Совсем рядом был вагон-купе, там точно будет потише. Немного передохнёт и вернётся, когда крикливая мамаша успокоится.
Ох, это был совершенно другой мир. Зачем она денег зажала? Ведь вполне могла себе позволить место в одном из этих прекрасных купе. Наверное, по старой памяти. Любовь Михална, положив локти на поручни, наслаждалась проносящимися мимо деревьями. Лето прекрасно, когда его не приходится проводить у подъезда. Рядом с ней кто-то встал, и она почувствовала запах финского мыла. Это показалось ей забавным. Она убегала от этого запаха, наверное, всю свою жизнь, потому что именно таким мылом пользовался парень… её первая любовь. Всегда стоял тюбик, и всегда только с ромашкой.
Любовь Михална повернула голову. Рядом стоял мужчина её возраста, крепкого телосложения, с светло-седыми вьющимися волосами. В его глазах мелькали грозовые облака, мужчина чему-то улыбался, но Любовь Михална не придавала этому значения, пока он с ней не заговорил.
– Жизнь – удивительная штука. Никогда не знаешь, кого встретишь в коридоре, – он обернулся и вгляделся глубоко в Любовь Михалну.
Смутное узнавание, но всё же… Нет… Она не поняла, кто это, но мужчина продолжал улыбаться так, словно они были давними приятелями.
– Только не говори, что не узнаёшь меня, Люба.
И Люба наконец узнала. Голубые, почти бесцветные глаза разре́зали время и вернули Любу в далёкое прошлое, где она, студентка первого курса академии, попала на свою первую выставку. Её отправили в Москву вместе с молодым, но преуспевающим скульптором. Они тогда уже были влюблены. Прятались за колоннами станции «Комсомольская» и целовались. Девушка запускала пальцы в кудряшки любимого и перебирала один локон за другим. Ромашка, ромашка, ромашка. Запах мыла был на руках, на щеках, на губах. Он летал в воздухе и прятал влюблённую пару от всего мира. Они тогда опоздали везде. Но кому какое дело?
Люба пошатнулась, словно её ударили по щеке. Боже мой. Скульптор. Это он… это ведь точно он. Она развернулась на пятках и пошла прочь, делая вид, что ничего не произошло. Сердце её колотилось как бешеное, давление, наверное, подскочило… Срочно уйти. Морок… Всё это только морок. Она перекрестилась в надежде, что это происки дьявола, хотя в него она, как и в Бога, мало верила.
Скульптор не стал её догонять. Если говорить совсем уж откровенно, то он и сам очень разнервничался. Они не виделись пятьдесят лет. О чём вообще говорить с человеком, которого ты любил полвека назад, особенно когда расставание было таким тяжёлым.
Любовь Михална вернулась на своё место. Вергильевы уже спали. Только дочка сидела на краешке кровати и продолжала смотреть в окно. У неё было очень умное лицо. Сложно описать подобных людей и объяснить, что же можно углядеть в их профиле такого, чтобы поставить в деле пометку: «с мозгами». Но вот увидишь – и сразу поймешь. Внешность у девочки была выразительной, хотя красавицей не назовёшь: большой поломанный нос, острый подбородок и огромные усталые глаза. Она теребила белёсые волосы и сосредоточенно о чем-то думала. Любовь Михална тихо спросила:
– И стоила та тетрадка ссоры с матерью?
– Нет, – тихо проговорила девочка. – Я новую давно завела.
– А чего тогда злишься?
– Ну, – она пожала плечами, – я, в общем-то, не злюсь, просто не очень-то люблю с ней разговаривать. Она сбивает меня с мыслей.
– Каких же?
Школьница подозрительно посмотрела на Любовь Михалну. Минуту она таранила старуху взглядом, но потом коротко кивнула и потянулась за рюкзаком.
– Понимаете, я рисую мангу.
– Чего?..
– Ну… манга – это такая книжка с картинками. Что-то вроде японских комиксов. – Девочка вытащила из рюкзака школьную зелёную тетрадь, но вместо задач и примеров в ней были наброски людей. – Понимаете, я всё никак не могу понять, чего не хватает моему герою. Я смотрю на него, и он кажется мне совершенно обычным.
– А что плохого в этом? – Любовь Михална потянулась за тетрадкой и принялась рассматривать эскизы мальчика с большой головой.
– Нет ничего плохого, но он – главный герой, поэтому должен чем-то выделяться. Мальчик мечтает совершить кругосветное путешествие и собирает команду.
– Угу… – протянула старуха, – теперь я понимаю, о чём ты. Он ведь совершенно не похож на мальчика-исследователя.
– Да… я перепробовала разные варианты, но когда я добавляю детали, то мне кажется, будто он получается ненатуральным…
Любовь Михална почесала за ухом. Она всегда так делала, когда нужно было решить сложную задачу, и совершенно не думала о том, зачем вообще этим занимается, и даже роковая встреча вылетела из головы. Уже гораздо позже она призналась мне, что её тогда перещёлкнуло: она словно забыла, и где находится, и сколько ей лет, чтобы так баловаться с картинками. Несолидно.
– Нарисуй карманы и жилетку.
– Что? – удивилась юная мангака.
– Есть карандаш?
Девочка протянула Любови Михалне розовый короткий карандашик, который, к слову, был очень хорошо заточен ножиком.
– Всё просто. Если ты добавишь на его штаны больше карманов, то он сможет туда положить разные штуки для путешествия. Пусть у него всегда будет с собой всё, как у Вассермана.
– Кого?
– Не бери в голову, – Любовь Михална выдохнула, посетовав на необразованность нового поколения, – Вот. А если ты добавишь жилетку с высоким воротом, то она сможет спасти его, например, от ветра. – Старуха зачиркала по бумаге, добавляя деталей. – И пусть ещё будут какие-нибудь напульсники или браслеты на руках. Не знаю… просто хочется.
Любовь Михална протянула тетрадь с пометками, и лицо девочки просияло.
– Как же я сама не догадалась… Решение было так просто. Спасибо вам большое. Я знала, что вы мне поможете. Художник художника издалека заметит.
Школьница весело улыбнулась, а старуху передёрнуло. Любовь Михална стала доказывать юной спутнице, что никакая она не художница, а самая обыкновенная пенсионерка. Но девочка уже ничего не слушала, только рисовала и рисовала – всю ночь напролёт. Иногда она протягивала тетрадь и вновь просила о помощи. Для Любови Михалны это было довольно просто. Она знала, как рисовать, у неё была база, которой не было у девочки, поэтому та жадно глотала всё, что говорила Любовь Михална.
А на прощание, уже на платформе, девочка бросила простое:
– Удачи вам в поисках!
Любовь Михална даже сказать ничего не успела – семья Вергильевых тут же затерялась в толпе. И только сейчас, спустя время, она поняла, что означали слова юной мангаки.
Любовь Михална постаралась как можно быстрее покинуть вокзал, чтобы не столкнуться со Скульптором. Но всё равно его увидела. Он шёл с небольшим чемоданчиком, его красный шарф развевался на ветру. Он очень любил эти красные шарфы. Дурацкие. Дурацкие. Дурацкие.
Чемодан не был тяжёлым, но поднять его оказалось очень трудно. В нём лежало что-то потяжелее одежды – в нём лежал груз прощания. Нужно ехать: бросать учёбу и Ленинград. Это испытание на прочность. Злая судьба хотела Любу сломать, но девушка не намерена была сдаваться. Для неё главное – прожить жизнь и остаться человеком. Нина не понимала, ей было плохо, она сидела на кровати и заливалась слезами.
– Как я буду без тебя? – рыдала подруга, и её голос был непривычно визгливым.
Люба выдохнула, подошла к ней и взяла за руку.
– Ты как будто меня хоронишь. Ладно тебе. Будем писать друг другу. У тебя-то жизнь продолжается.
– Но как же… как же…
Нина не могла закончить фразу, потому что захлёбывалась, тогда она бросила попытки и просто обняла любимую подругу. Было тяжело смириться с потерей, ведь Люба оказалась её первым настоящим другом. Раньше Нину всюду преследовали неудачи. Она бегала за девчонками, помогала им с домашкой, выслушивала часовые сопливые истории о неудачной любви, делилась едой и разными безделушками. Но в ответ на свою открытость получала сплетни за спиной, упрёки и беспросветное одиночество. А потом пришла Люба, которая сказала, что Нине не нужно стараться, что она нравится Любе такой, какая есть. Вспомнив об этом, Нина зарыдала с новой силой.
Люба же погрузилась в себя. Придётся возвращаться домой. Мама стала совсем плоха. Родственники писали, что она никого не узнаёт, писается на ходу, ест только с ложечки. Конечно, никому такая обуза не нужна. У Любы сердце сжималось, когда она представляла беспомощную мать, которая с растерянным видом бродит по своей маленькой хрущёвской квартире и не понимает, как тут оказалась. Что она чувствует? Ей одиноко? А может, страшно? Конечно, на душе у Любы скребли кошки, потому что приходилось оставлять в Ленинграде кое-что очень дорогое: лучшую подругу, любимое дело и Скульптора. Собираясь в дорогу, Люба храбрилась, но, по правде, она не представляла, что ей делать. Как пережить?
– Ты поговоришь с ним? – с любопытством спросила Нина. Она перестала плакать и обхватила руками коленки.
– О чём?
– Брось! Ты знаешь… Ему предложили стажировку в Италии.
Это была большая мечта. Всё, что касалось Микеланджело, было для Пашки априори великим. И ему очень хотелось прикоснуться к этому величию. Подумать только… Его позвали работать в Италию. Он будет ходить по тем же улочкам, по которым когда-то ходил кумир.
– Предложили – и что? – бросила Любочка. – Пускай мотает.
– Он же не знает, что ты знаешь. А если узнает… – Нина запуталась в собственных словах и встряхнула головой, чтобы привести мысли в порядок. – Если ты скажешь, что любишь его, что хочешь прожить с ним всю жизнь, то он откажется. Или после стажировки сразу к тебе приедет.
– В Сибирь? А оно ему надо?
– Но как же вы? Как же ваша любовь? – воскликнула Нина
Но Люба промолчала. Она и сама пока не знала, что делать, надеялась, что решит, когда они с ним встретятся. Пашка собирался проводить Любочку. Ей нужно было доехать на поезде до Москвы, а оттуда уже лететь на самолёте.
Нина помогла спустить чемодан, к дому как раз подходил Скульптор. Он, как назло, был особенно красивым в этот день. Грусть на худом лице придавала ему вид странствующего дворянина пушкинских времён. Девочки поцеловались и крепко обнялись, Нина снова расплакалась.
– Обещай, что ты будешь писать… – сказала она, старательно утирая слёзы рукой. – Обещай, что мы навсегда останемся лучшими подругами! Поклянись! – Нина протянула мизинчик.
Любочка почувствовала глубокую нежность к этой милой девчонке, плакавшей не стесняясь и от души, оттопырив нижнюю губу, словно ей было лет пять.
– Клянусь, – Люба протянула мизинец в ответ.
Скульптор взял чемодан, и вместе с Любочкой они направились на Московский вокзал. Решили прогуляться пешком. Всё-таки последний день. Шли в молчании, хотя так много хотелось сказать. Пашка готов был сгрести Любочку в охапку, зацеловать, подхватить её на руки и, выбросить треклятый чемодан в Неву, убежать, украсть. Лишь бы не отдавать её, не прощаться.
Люба тоже хотела, чтобы Скульптор украл её. Она хотела, чтобы они поселились в деревне, в маленьком домишке, где держали бы хозяйство: огород, кур, свиней, барашков. Последних особенно хотелось, чтобы долгими зимними вечерами вязать тёплые носки. Она бы завалила весь дом носками, словно они были мерилом её любви. Как бы хорош Пашка был в телогрейке и толстом свитере. Волосы пришлось бы долго и тщательно распутывать, они у него такие непослушные, как и сам Пашка.
Но этим мечтам не суждено было сбыться.
Они проходили мимо столовой, в которой очень любили перекусывать. Художники вечно забывают о желудке, поэтому спасало это место и прекрасная Ангина Львовна. Вот и сейчас она встретила гостей с присущим только ей задором.
– О, ребятишки! Здравствуйте, мои хорошие! Сейчас вам и кофеёк, и пышечек принесу. Всё будет.
Ребятишки горько улыбнулись. Ничего уже не будет. Они сидели за столиком и молча смотрели на тарелки. Честно говоря, есть не хотелось, им просто нравился запах. Теперь он казался ностальгическим, словно ушла целая эпоха. Скульптор нежно гладил пальцы Любочки, запоминая каждую выпуклость. Это настолько отпечаталось в его памяти, что всю оставшуюся жизнь он будет лепить только её руки. Конечно, ненамеренно. Так уж выходило. Вроде хочется что-то другое слепить, а не получается.
А Любочка всё думала. Может, стоит сказать? Может, признаться Пашке в своих чувствах, в том, что она умирает от любви? Если они расстанутся, то в её жизни больше не будет места ничему, что хоть как-то соприкасалось с ним. Сказать? Тогда они пообещают друг другу, что обязательно ещё увидятся, что придёт время, когда они будут вместе. С другой стороны, такие обещания дают ложную надежду. А надежда причиняет невыносимую боль. Девушка приложила одну руку к щеке и почувствовала запах ромашкового мыла. Ну вот, даже она вобрала в себя запах Скульптора. Будь проклято это мыло.
Ангина Львовна подозрительно косилась на ребят, поэтому они решили для виду всё-таки съесть пышки. Вкуса никто из них не почувствовал. С таким же успехом они могли сжевать резину. Кофе же только заставил сердца биться чаще, хотя куда уж…
В столовую влетел Жорик, милая болонка одного из частых посетителей. Вообще, гостям не разрешалось приводить животных, но Жорик был настолько очаровательным, что Ангина Львовна сжалилась. Её душевных сил не хватало на то, чтобы выгнать сорванца. Пёс сразу подбежал к Пашке. Жорик обожал Пашку, потому что тот всегда с большим удовольствием с ним играл. Пушистик принялся облизывать любимому человеку руки, и Пашка слегка улыбнулся. Он любил животных. В груди у Любочки кольнуло. Когда в последний раз они были в деревне у подружки Лёли, за Пашкой увязался бродячий пёс, и они не смогли не взять его с собой в дом. Вот Лёля удивилась своему новому жильцу…
– Пообещай, что присмотришь за Чаком, – сказала Люба, отведя взгляд к окну.
Чак был большим и страшненьким. Он был супердворняга, даже больше волка напоминал. Весь плешивый, клыки торчали в разные стороны, хвост неоднократно был погрызен, лапы тощие. Но он так нежно тыкался носом в Любочку, что она не удержалась и погладила его, а потом ещё, и ещё. И как-то незаметно Чак зажил вместе с парочкой.
Имя псу дала именно Люба. И если уж ничего не утаивать, то полное имя Чака звучало так: Влчак Чак-чак. Он всюду ходил за девушкой и жутко её ревновал к Пашке. Каждый раз, когда парень касался Любочки, Чак щетинился и скалился. Сначала Пашка поднимал руки, словно пёс был полицейским, а потом привык. Тем более когда Люба бросала недовольный взгляд на Чака, тот уныло прижимал уши и прятался.
– Он не остался там один, – сказал Скульптор, но Любочке всё равно было неспокойно.
Допив кофе, пара выдвинулась в путь. Ангина Львовна бросила на них озадаченный взгляд, но ничего не сказала. Всё было не так, как прежде. Обычно парочка не замолкала. Они часто ссорились по пустякам, спорили из-за искусства так, что казалось, дело дойдёт до драки, но уже через секунду любые темы казались неважными. Если честно, они просто любили много и бурно болтать о чём-нибудь.
Сейчас вновь шли молча. Чем ближе к Московскому вокзалу, тем сильнее краснели и наливались слезами глаза. А ужасный звон в ушах заглушал даже мысли. Любочке не хотелось оставлять Пашку. Она любила его до безумия. Эти чувства задурманивали голову, она и сама себе казалась одержимой.
У каждого обязательно появляется кто-то, кому очень хочется убирать волосы с лица, наглаживая непослушные пряди, говорить, что этот человек прекрасен, будь у него хоть тысяча изъянов. Даже когда он стесняется своей грязной головы, невозможно остановиться, хочется перебирать один волосок за другим.
Люба слышала о таких историях раньше, но ей всегда они не нравились. Такую любовь она называла «стодневной», потому что «счастливое время» не длилось дольше трёх-четырёх месяцев. Обычно влюбляются хорошие девочки в плохих или странных мальчиков. Такие мальчики разжигают в девочках несоизмеримое чувство любви и преданности, а после исчезают, потоптавшись в гостиной ранимого сердца грязными сапогами и навсегда оставив там следы. Они всегда найдут тысячу причин, оправдывающих их, но, по правде, ни одна не смогла бы загладить вину.
Да… Любочка слышала сотни таких историй. И теперь это случилось с ней. Она пыталась саму себя убедить, что у них со Скульптором всё иначе. Вообще-то, их роман длился больше года. А ещё он тоже её любил. И, между прочим, совсем не обижал. Только почему на душе так тяжело? Почему сердце щемит и плачет от несправедливости.
Поедет ли Пашка за ней, если она попросит? Бросит ли работу? Пашка… Тот самый Пашка, который дышал только ради того, чтобы лепить. Ничто и никто не способен был отобрать первое место у её величества Музы в сердце Скульптора. Люба это понимала головой, но чувства распирали.
Вот уже вокзал – люди встречаются, люди прощаются. Шаги стали такими тяжёлыми, что ноги не поднимались. Любочка шла на одной только силе воли.
Редко когда заранее знаешь, что это твоя последняя встреча с любимым, и часто потом жалеешь о том, чего не сделал, не сказал, не запомнил. Вот бы ещё раз вдохнуть запах, прикоснуться к тёплой коже, посмотреть в любимые глаза. Вот бы продлить миг ещё на пару… жизней. Почему бы вообще не запретить прощания? За что это так трудно?
Когда Люба ступила на перрон, она отчётливо понимала: это их последняя встреча. Не стоит просить Скульптора поехать за ней, нужно закончить всё сейчас, пережить этот ужас. Отрезать.
– Я хотел тебе сказать… – вдруг начал Пашка, но Любочка приложила ладонь к его губам:
– Давай простимся здесь и больше не встретимся. Нам было здорово вместе, но пора идти дальше.
Девушка хотела выдавить из себя улыбку, но не успела. Пашка прижал её к себе. Такой он был родной. Снова замаячила картинка двух русоволосых мальчишек, бегущих босиком по траве. Любочка помотала головой. В первый раз она увидела их, когда пила чай на кухне. Сидит себе, никого не трогает, а голова вдруг показывает этих ребятишек, играющих под столом в машинки. Ужасно. Ужасно, что она, которая не очень-то любила детей, вдруг всей душой захотела заполонить весь мир маленькими копиями Скульптора.
Tasuta katkend on lõppenud.