Затем я был арестован. Это произошло на работе. Однажды утром директор по творческим вопросам с озабоченным видом появился в двери моего кабинета и сказал:
– Вас спрашивает полиция.
Двое полицейских стояли в его кабинете. В своих тускло-коричневых костюмах они выглядели совершенно чужими здесь, в мире рекламы. Более низкий из этой пары представился как лейтенант Гроблер. Это был жилистый маленький человек с рыжими волосами и усами, с беспокойными глазами, которые создавали впечатление бурной внутренней энергии. Он показал мне ордер на арест и сказал, что задерживает меня в соответствии с законодательством о чрезвычайном положении в Пондоленде.
Натальское отделение КОД выпустило брошюру в поддержку восстания племени мпондо против навязывания им вождей, назначенных правительством. Слова Гроблера вызвали у меня облегчение. Меня тревожила возможность ареста за подрывную деятельность, а не за выпуск листовок.
– Но мы находимся в Нагане, – сказал я. – Как вы можете арестовывать меня по законодательству, относящемуся к Пондо?
Это его ничуть не смутило. Меня доставили в полицейский участок, зарегистрировали, сняли отпечатки пальцев и заперли в камеру. Вот и сидел я в костюме рекламного агента, выглядя столь же несуразно, как и Гроблер в нашем агентстве. Я слышал о том, что Гроблер был недавно переведён в полицию безопасности из отдела по расследованию убийств и грабежей, где он приобрел репутацию умелого и беспощадного следователя.
Вместе с двумя другими деятелями КОД, в том числе и с Грэхамом Мейдлингером, я предстал перед судом в небольшой деревушке в Пондоленде. К этому времени я был секретарём КОД от провинции Наталь и мы трое составляли исполком провинциальной организации КОД. Роули устроил так, что нас выпустили под залог, поэтому к началу процесса мы разместились в единственной гостинице этой деревушки. Она была переполнена сотрудниками «Special Branch» – Специального отдела полиции из Дурбана. Было крайне интересно изучать «SB», как мы их называли, с близкого расстояния. Это была команда сердито выглядевших людей, которые играли в карты и пили до глубокой ночи. К своему удивлению, я обнаружил, что они то и дело ссорились друг с другом, прежде всего из-за разницы в зарплате. Это дало мне шанс познакомиться с одним из них, с тем, который особенно сильно сокрушался по поводу неравной зарплаты. Начался дружелюбный разговор. Его начальник, однако, сурово посмотрел на него, и он прервал беседу.
Из-за своего буйства полицейские утратили расположение управляющей гостиницей и её немногих постоянных обитателей. Мы же, три «коммуниста», были сдержанными в наших манерах, что составило резкий контраст с их поведением.
В ходе судебного заседания многие свидетели заявили, что они получили наши листовки по почте. Таким образом, дело со стороны государства развалилось, потому что судья поддержал наш довод о том, что законодательство о чрезвычайном положении в Пондоленде не может распространяться на нашу деятельность в Дурбане, откуда мы отправляли свои листовки по почте.
Мы уезжали из гостиницы в хорошем настроении. Управляющая гостиницей и её постоянные обитатели пожелали нам удачи, поскольку они увидели, что мы не были столь опасными и неприятными, как им представлялось вначале.
Несмотря на успешный исход процесса, я потерял работу. Мне была предоставлена возможность уволиться по собственному желанию, но я отказался из принципа. Я не скрывал своих политических взглядов. Многие сотрудники фирмы симпатизировали мне. Некоторые из них покупали у меня брошюры Конгресса и посещали заседания, которые мы организовывали дома для тех белых, которым хотелось больше узнать об АНК. Самым лучшим из них был молодой сценарист с чрезвычайно своеобразным складом ума и сильно развитым чувством юмора. Его звали Барри Хиггс. Вместе со своей подругой Сибиллой, которая работала в том же книжном магазине, что и Элеонора, он стал одним из активных членов нашего круга.
Отношение к белым, связанным с АНК, граничило с паранойей. Как и многие другие, ставшие жертвами преследований за свои демократические убеждения, я тоже почувствовал на себе неадекватную реакцию, которая насаждалась среди власть имущих. На митинге в Дурбане по случаю Дня прав человека я говорил о нашем требовании всеобщего избирательного права и закончил свое выступление лозунгом «Один человек – один голос!». Министр по делам банту11 впоследствии отреагировал на это бранью в адрес белых коммунистов в Дурбане, которые «возбуждают банту» иностранными идеями. Я получил предписание, запрещающее мне посещать массовые мероприятия или встречи с участием более трёх человек. Вскоре после этого Конгресс демократов был запрещен на основании Закона о подавлении коммунизма. Хотя в КОД были члены, такие, как Роули и Вера, кто не скрывал своих коммунистических убеждений, в организации было и много людей, которые не были коммунистами.
Чтобы справиться с волной диверсий, правительство пошло по пути расширения своих полномочий. Оно попыталось провести через парламент драконовский закон, который позволял им подвергать их оппонентов домашнему аресту, задерживать подозреваемых без предъявления обвинения или суда на 90 дней, и который вводил более суровое наказание за диверсии, вплоть до смертной казни.
Чтобы ответить на вызов, брошенный нам правительством, Движение созвало специальное заседание на берегу океана на севере Наталя. Это было сделано для того, чтобы дать возможность принять участие вождю Лутули, который находился под домашним арестом в деревне Хрутвилль, где занимался выращиванием сахарного тростника.
Заседание началось на одной из фермерских усадеб этого района. Внезапно воцарилась тишина и к нашему собранию присоединился вождь Лутули, мужчина крепкого телосложения с глазами, полными юмора. В рубашке в клетку и в тёмных брюках, заправленных в веллингтонские ботинки, он выглядел так, словно только что закончил работу в поле. Он оглядел комнату и поприветствовал всех нас. Потом он тепло обнялся со старыми друзьями, такими, как Мозес Котане и Уолтер Сисулу.
Лутули председательствовал на заседании, которое он начал, превосходным баритоном первым запев «Nkosi Sikelela iAfrika» (Боже, спаси Африку). На заседании рассматривались последние действия правительства. Много времени заняло обсуждение необходимости приспособиться к новой ситуации и того, как мобилизовать оппозицию. Котане и Сисулу аккуратно направляли дискуссию. Выдвигались точки зрения о том, какие новые формы подпольной организации были нужны, включая необходимость укрепления нашего зарубежного представительства. Был сделан доклад об успешной поездке Нельсона Манделы за границу и о том, как он и Тамбо договариваются о предоставлении Движению различных видов помощи. Никто не ставил под сомнение необходимость создания МК.
Во время перерыва, пока все ели, Билли предложил мне пройтись. Мы пошли по тропинке, ведущей к полю сахарного тростника, где встретили Кеника и плотно сложенного товарища, которые ушли с заседания раньше нас. Это был Джо Модисе – один из старших командиров МК. Мы дали ему краткий отчет о нашей деятельности. Но вместо того, чтобы похвалить нас, он сделал нам строгий выговор за недостаточную активность.
Кеник отметил, что подразделения МК в Трансваале использовали динамит.
– Не могли бы вы достать нам немного динамита? – спросил он. – Есть пределы того, чего мы можем добиться применением самодельных бомб.
Модисе рассердился и прорычал:
– Мы добываем по несколько шашек на шахтах. Проявите собственную инициативу.
Но перед тем, как мы смогли ответить на вызов Модисе, нас пригласили на другую встречу. Весь состав натальского командования МК собрался на одной из квартир в Дурбане. Мы не знали повестки дня до тех пор, пока не появился Билли Нэйр, который привёл Нельсона Манделу. Прозванный «Чёрным Пимпернелем», он только что тайно вернулся в страну.
Бородатый, в рубашке и брюках цвета хаки, он возвышался над нами, пожимая всем нам руки. С серьёзным выражением на лице, он выглядел как истинный командир. В хорошо продуманных выражениях он отметил, что начальные диверсионные операции были первыми выстрелами в борьбе, которая перерастёт в партизанскую войну, если правительство не удовлетворит наших требований.
Через несколько дней пришла тяжёлая новость о его аресте. Он был схвачен на автомагистрали в двух часах езды от Дурбана. Полиция устроила засаду на дороге и Мандела, который изображал из себя шофёра в машине одного из друзей, был задержан по наводке полицейского осведомителя.
Через несколько дней Манделу доставили в суд Йоханнесбурга. Он был обвинён в выезде из страны без паспорта, в организации забастовки 1961 года и приговорён к четырем годам заключения, которые ему предстояло провести на острове Роббен, неподалеку от Кейптауна, в тюрьме с особо строгим режимом.
Мы мобилизовали все возможности МК для того, чтобы выразить протест против его ареста. К тому времени у нас было значительное число подразделений по всему Наталю. Мы обучали эти группы использованию самодельных бутылок с зажигательной смесью и поэтому смогли начать атаки на грузовые поезда, правительственные здания, на крупные плантации сахарного тростника и австралийской акации. По всему Наталю бушевали пожары, причинившие немалый ущерб. Но мы нуждались в более мощной взрывчатке.
Одна из наших групп сообщила о существовании склада динамита около тихой деревушки неподалеку от Дурбана. Он был создан строительной компанией, занимавшейся расширением дороги. Элеонора собрала корзинку с продуктами для пикника и мы поехали на разведку. Услышав динамитные взрывы, гулко отражающиеся в холмах, мы расстелили в тени дерева одеяло для пикника и отправились на изучение обстановки. В стороне от дороги участок земли был основательно огорожен колючей проволокой. Внутри было здание, окрашенное в красный цвет. Мы сделали вывод, что это и был склад динамита. Мы видели, как два человека подъехали на грузовике, отомкнули замок на воротах ограждения и открыли дверь склада. Не обращая на нас никакого внимания, они погрузили на грузовик несколько ящиков и уехали.
– Единственный способ забраться вовнутрь, это с помощью ножниц для резки проволоки, – отметил я.
– Было бы проще, если бы мы имели ключ к висячему замку, – ответила Элеонора.
– Жирно будет.
– Вовсе нет, если мы сумеем подобраться поближе и посмотреть на марку замка и номер его серии, – сказала Элеонора.
Поскольку поблизости никого не было, мы пошли невинно прогуляться около ворот и Элеонора сумела основательно рассмотреть замок.
Она провела несколько дней в хозяйственных магазинах. Я сомневался, что ей удастся найти то, что она искала, и настроился на необходимость использовать ножницы для проволоки. Тем не менее, она поспорила со мной на выпивку, что справится. Через несколько дней мы встретились в нашем излюбленном месте. Она сидела за столом под пальмой с холодным и неприступным видом. Когда я сел рядом, она подала мне ключ и сказала: «Я предпочитаю джин с тоником».
В одну из ночей наша группа подъехала на легковой машине-фургоне к складу динамита. Мы уже знали, что единственный сторож в этот час сидел и пил в местной африканской забегаловке. Я вставил ключ Элеоноры в висячий замок и когда он открылся со щелчком, то решил на следующий же день купить ей розы.
Бруно начал монтировкой выламывать дверь склада. Под его опытной рукой дверь распахнулась с громким треском. Со всем возможным проворством мы стали носить ящики динамита в машину и так нагрузили её, что двоим из нас пришлось лечь поверх ящиков.
– Поехали! – крикнули мы водителю, который оставался около машины и не знал о содержимом ящиков.
Мы дико мчались по ухабистому просёлку, избегая шоссе. Мы не предполагали такого улова и нам предстояло найти большее помещение для его хранения, чем мы изначально предполагали. Это был период каникул и дело кончилось тем, что мы временно спрятали наш груз в одной из школ, в которую имели доступ.
На следующий день огромные заголовки в газетах возвестили: «Около Пайнтауна похищен динамит». Водитель, который возил нас туда, увидел этот заголовок и тут же врезался в другую машину, проехав на красный свет. Он-то думал, что мы забирали подпольные листовки.
Времени праздновать наш успех не было. Я отправился в библиотеку и сделал заказ на раздел «Горное дело». Там я обнаружил то, что искал – книгу, в которой была глава о безопасном хранении динамита. Там упоминалось о соблюдении вполне очевидных предосторожностей, например, о том, что нельзя зажигать спички рядом со складом. Я подумал о монтировке, которой Бруно взламывал дверь склада, крушащей металл и рассыпающей искры во все стороны. Предполагалось также, что перевозить динамит можно со скоростью, не превышающей 20 миль в час. Я вспомнил о дикой гонке, когда мы уходили от склада. Но, по крайней мере, всё это было уже в прошлом.
Что меня беспокоило, так это предупреждение: «Динамит необходимо хранить вдалеке от жилых районов и в специальных помещениях, в которых можно поддерживать умеренную температуру».
Я представил себе школу, взлетающую на воздух в дурбанской жаре. Мы справились с непосредственной опасностью, установив вентилятор в школьной кладовой, и вскоре сумели вывезти оттуда наш груз. Мы захватили так много, что смогли поделиться с Йоханнесбургом и другими регионами. Всё остальное мы спрятали в надёжных местах вокруг Дурбана.
Наличие мощной взрывчатки означало, что наши подразделения могли перейти в наступление: разрушать помещения бюро по выдаче «пропусков» и взрывать железнодорожные линии. Мы продолжали избегать человеческих жертв.
Мы решили провести специальную операцию против системы энергоснабжения Наталя. Я провёл много дней, разъезжая на мотоцикле и изучая расположение сети мачт электропередачи, отходящих от стратегических электростанций. Мы выбрали три особо важных мачты, подрыв которых, по нашему мнению, мог вызвать максимальное прекращение подачи электричества в регион.
Билли командовал одной группой, Бруно – другой, а я – третьей. Мы решили нанести удар одновременно, сразу же после наступления темноты. Я повёл свою группу через плотный кустарник, вверх по склону холма к большой мачте. Элеонора, которая должна была увозить нас после операции, оставалась в машине.
Мы тщательно прикрепили динамитный заряд к каждой опоре мачты. Каждый заряд состоял из четырёх шашек динамита, плотно связанных между собой. Детонатор со взрывателем был вставлен в один из этих зарядов. Мы размотали детонирующий шнур, который выглядел как электрический кабель, и соединили им все четыре динамитных заряда. После того, как заряд с детонатором взрывался, ударная волна должна была передаться по шнуру и почти одновременно подорвать другие заряды.
Когда мы всё установили, мы наполнили капсулу кислотой, поместили её в презерватив с устройством замедленного действия и прикрепили его к концу взрывателя. Порошок для презерватива был приготовлен в этот же день и был проверен на надежность. Мы ещё раз проверили нашу работу, чтобы убедиться, что всё в порядке, и вернулись к машине.
Через 40 минут Элеонора и я были уже дома, высадив по пути наших компаньонов. К этому времени я переехал от Роули в коттедж Элеоноры. В последнее время Специальный отдел полиции взял за обыкновение навещать дома ведущих активистов немедленно после взрывов бомб для того, чтобы проверять, где мы были. По нашим прикидкам, мы имели ещё пять минут до того, как мы узнаем, насколько успешной была наша операция.
Долго ждать не пришлось. Внезапно наш коттедж погрузился в темноту. Мы выбежали наружу, чтобы оценить масштабы «затемнения». На всей улице не было ни огня. Мы совершили краткую пробежку вверх по холму в парк, из которого был хороший вид на город. Отсюда можно было видеть центр города, гавань и набережную в районе пляжей. Жуткая темнота окутала весь город. Мы обнялись и станцевали джигу в парке.
Помня о рейдах Специального отдела, мы помчались назад в наш коттедж. Элеонора нашла несколько свечей и мы расслабились в их свете. Через десять минут около нашей передней двери со скрежетом тормозов остановилась машина. Это был тот дружественный полицейский из Специального отдела, с которым мы разговаривали в гостинице в Пондоленде. Он приехал проверить, дома ли мы. Мы спросили его, знает ли он, что случилось со светом.
Он ухмыльнулся: «Вы прочитаете об этом завтра в газетах».
Сообщения о диверсии в Дурбане стали главными новостями как в самой Южной Африке, так и за рубежом. Снабжение города электричеством было прервано. Было нарушено также энергоснабжение прибрежных и внутренних районов провинции. Мы решили продолжать наступление, невзирая на усиливающиеся полицейские рейды, круглосуточную охрану стратегических объектов, и интенсивное патрулирование города армией и полицией. В наших ушах звенели слова Джека Ходжсона: «Когда они вынуждены будут охранять всё, что открывается и закрывается, у них не останется никого, чтобы контролировать народ».
Я продолжал вести двойную жизнь и в начале 1963 года поступил в университет на полный курс обучения. Мои интересы состояли больше в поддержании хорошей физической формы, нежели в учёбе, поэтому я завоевал место в команде по кроссу и скоро выступал за сборную университета. На одном из соревнований по кроссу мы выступали против команды полиции. Сотрудники Специального отдела присутствовали в качестве зрителей и не могли скрыть удивления, увидев меня в форме университетской команды.
Правительство начало подвергать домашним арестам тех, кто считался наиболее опасными оппонентами. Хелен Джозеф первой подверглась круглосуточному домашнему аресту. За ней последовали Уолтер Сисулу, Гован Мбеки, Джек Ходжсон, его жена Рика и многие другие. Такие лидеры, как Мозес Котане и Джо Слово, вслед за Тамбо ушли в изгнание, чтобы организовывать борьбу из-за рубежа. Я мог считать удачей, что мои передвижения были ограничены районом магистратуры Дурбана.
Когда Роули подвергся домашнему аресту от заката до рассвета, группа его сторонников устроила демонстрацию солидарности около его дома. Среди них были Эбе, Элеонора и Барри Хиггс. Все они были арестованы и оштрафованы за «создание общественных беспорядков». Признаки широкомасштабной полицейской операции усиливались. В соответствии с наложенным на меня режимом ограничения в передвижении я должен был раз в неделю являться в полицейский участок. В один из дней, когда я расписывался в регистрационной книге, дежурный сержант свирепо посмотрел на меня и сказал: «Если ты не уберёшься в Израиль, мы разделаемся с тобой здесь!»
Когда я натолкнулся на того сотрудника Специального отдела, который не выказывал признаков особой враждебности, он заметил, что удивлён тем, что я «ещё болтаюсь на свободе».
Я поставил перед Билли и Эмпи Найкером, которые, как и Роули, находились под 12-часовым арестом, вопрос о переходе на подпольное положение. «Мы сидящие утки», – доказывал я. Было ясно, что как только будет принят Закон о 90 днях, нас тут же заберут. Они колебались и не принимали решения, однако поручили мне организовать резервное Командование МК. Арест во время процесса о государственной измене и уход в подполье во время чрезвычайного положения привели к тому, что им не хотелось вновь покидать семьи.
Элеонора в особенности призывала меня действовать. Но поскольку я не получил ясных указаний уйти в подполье, я откладывал решение.
Когда я вернулся в наш коттедж во второй половине того же дня, то обнаружил её погружённой в работу. Когда мы въезжали в этот дом, в полу нашей спальни мы обнаружили люк. Он был под кроватью, которую Элеонора отодвинула. Мы открыли люк и посветили фонарём в черную дыру внизу. Там было много паутины, затхлый запах и каменное основание примерно в метре глубиной под балками пола. Я спустился в отверстие и пополз на животе вперёд до фундамента дома, но к моему разочарованию, не обнаружил выхода. Я попросил у Элеоноры бумаги и спалил паутину.
– По крайней мере у нас есть место, куда спрятаться, – отметила Элеонора, пока я вытряхивал паутину из волос.
Через пару ночей я нанёс тайный визит Билли. В соответствии с запрещающим предписанием нам нельзя было общаться друг с другом. Закон об аресте на 90 дней был принят. Полиция теперь имела полную свободу арестовать любого, кого они пожелают, без всякого объяснения и держать его в заключении на срок до 90 дней. В соответствии с разъяснением министра юстиции Джона Форстера, 90-дневные периоды могли повторяться «по эту сторону вечности».
Билли жил в здании около центрального рынка, называемом «Гималайя Хаус». Я оставался в соседней аллее, попросив мальчика из этого дома сходить позвать его. Билли был невозмутим и, как всегда, в хорошем настроении. Он сказал мне, что нужно сделать всё, чтобы избежать ареста. Я должен был позаботиться о том, чтобы запасное Командование могло действовать в случае массовых арестов. Он и другие, несомненно, будут задержаны. Никто не должен «раскалываться». Если наши люди устоят во время содержания под стражей, как это было во время чрезвычайного положения, то правительство вновь вынуждено будет вернуться туда, откуда начало. Он казался уверенным в себе, но у меня были сомнения. Мы обнялись и пожелали друг другу удачи. Следующий раз мы встретились через 27 лет.
В этот вечер я занимался тем, что пытался подтянуть свои университетские занятия. Я сидел до позднего времени, читая «Большие ожидания» Диккенса. Я особенно чувствовал сходство своего положения с попытками Пипа помочь своему благодетелю Абелю Магвичу скрыться от властей. «Не ходи домой», – был совет, который Пип получил от мистера Уолпоула, который предупредил его о надвигающейся опасности.
В два часа ночи раздался сильный стук в дверь. Я отложил Диккенса. В это время Элеонора быстро проснулась. Она помогла мне пролезть в люк и потом с трудом подвинула кровать назад поверх люка. Под полом было темно, хоть выколи глаза, холодно и пахло плесенью. Я был рад, что вычистил паутину. Сверху раздавались тяжёлые шаги. Судя по звуку, наверху ходили несколько человек.
Коттедж был маленьким. Прихожая сразу переходила в гостиную, соседствующую с кухней и спальной, откуда шла дверь в ванную. Задней двери не было. Самый беглый осмотр показывал, что меня там не было. Кровать, которая возвышалась над полом всего на насколько дюймов, не давала возможности спрятаться под ней. До тех пор, пока они не догадывались осмотреть пол…
Но что, если они заберут Элеонору в полицейский участок для допроса. Ведь тогда я никак не смогу выбраться. От этой мысли я похолодел сильнее, чем от холода пола, пробиравшего меня до костей.
Мне показалось, что прошла вечность перед тем, как Элеонора открыла люк.
«Это, конечно же, был Специальный отдел. Четверо, возглавляемые Гроблером, который пытался выглядеть непринуждённо. Он сказал, чтобы ты утром связался с ними».
Она была слегка потрясена, но держалась хорошо. Она сказала им, что больше не будет встречаться со мной, поскольку мы поссорились и я бросил её. Она показала на вставленную в рамку Хартию свободы, подписанную вождем Лутули, которая упала со стены и разбилась. Она сказала им, что разбила её о мою голову.
Пора было уходить. Я одел кепку и пальто. Мы быстро договорились о будущих контактах и я совсем собрался открыть переднюю дверь. Элеонора вовремя остановила меня. Поодаль на улице в тени стояла машина, в которой сидело четверо мужчин. Так что мы сидели в коттедже до утра, разговаривая шёпотом.
Примерно в 6 часов утра, как раз перед рассветом, машина завелась и Элеонора увидела, что полиция уехала. Она прошлась по улице до телефонной будки, как бы для того, чтобы позвонить, а на деле для того, чтобы выявить слежку в случае, если Гроблер оставил кого-то наблюдать за домом. Я подождал, чтобы убедиться, что за ней никто не идёт, перелез через стену и оказался на соседней улице. Держась в тени, я быстро ушел.
В ходе полицейских рейдов, проведённых по всей стране, были арестованы сотни подозреваемых, включая Билли и Кеника. Эбе и Бруно спали у себя дома и поэтому остались в безопасности. Уцелели и другие члены нашего резервного Командования – Дэвид Ндавонде и Стефен Мчали, возглавлявшие наши подразделения в двух важных чёрных посёлках, а также Аболани Дума, наш организатор в сельских районах.
Я поместил рекламное объявление в одной из газет: «Встреча художественной группы Феникс состоится в следующую пятницу». Это было сигналом к сбору нашего Командования. Время и место были обговорены заранее.
В одну из зимних пятниц в сумерках я незаметно проскользнул в городской ботанический сад. Один из моих друзей коротко постриг меня и я начал носить очки. На моей верхней губе начали появляться усы. Из тени я наблюдал, как Дэвид и Стефен вошли к сад и направились к скамье. Скоро за ними последовал Эбе. Я направился к ним.
Мы были рады видеть друг друга и обменялись новостями об арестах и о нашем положении. Мы понимали, что Специальный отдел прибегнет к одиночному заключению и допросам, чтобы получить дополнительную информацию об МК. Мы наивно думали, что от тех, кто уже был арестован, они ничего не узнают. Годы борьбы создали товарищество, которое вызывало глубокое чувство доверия друг к другу. Многое в нашей будущей работе должно было зависеть от Дэвида и от Стефена. Они оба были молодыми и энергичными фабричными рабочими, они не были известны полиции и имели хорошие связи в чёрных посёлках. Я сообщил им, что Бруно и Дума на свободе. Мы договорились о встрече, в которой примем участие все мы.
С тайной помощью Элеоноры мы создали подпольную штаб-квартиру в районе Клуф – маленькой деревни в 15 минутах езды от Дурбана в стороне от шоссе на Питермарицбург. Это был загородный район, где преуспевающие белые имели дома с обширными садами и многочисленными слугами. У родителей Элеоноры в этом месте был дом с участком, где никто не жил. Он был окружён плотным кустарником, рядом стояло несколько сараев. Там не было электричества, но был водопроводный кран. Эта территория была покрыта пышной субтропической растительностью – рай для птиц. Родители Элеоноры практически никогда здесь не бывали. Она спросила их, не позволят ли они студенту, изучающему ботанику, расположиться на этом участке для практических занятий. Родители хорошо относились к образованию и охотно согласились.
Я взял напрокат небольшой грузовичок, и мы начали чистить сарай и завозить самую простую мебель. Там была только одна закрытая комната, в которой мы спали. В шесть часов вечера уже темнело и мы проводили вечера в разговорах около керосиновой лампы. Пищу мы готовили на примусе и умывались из-под крана. Мы выкопали себе уборную и в течение двух недель жили в такой незатейливой обстановке. Нам нужны были деньги и было большим облегчением получить кое-что от Эмпи Найкера. Он посылал Элеонору в Йоханнесбург, чтобы получить средства для нас.
Примерно в это время на нас опять обрушилось несчастье. 11 июля 1963 года полиция безопасности произвела налет на ферму в Ривонии, неподалеку от Йоханнесбурга. Они арестовали высшее руководство Движения, включая Уолтера Сисулу и Гована Мбеки. Один из полицейских из Специального отдела похвастался Уолтеру Сисулу: «Мы отбросили вас на 20 лет назад».
Мы рассматривали участок в Клуфе только как временное прибежище. Однажды утром, когда мои усы отросли на респектабельную длину, я нарядился получше, сбрив щетину с подбородка. Одетый в костюм «сафари», я посетил местного агента по продаже недвижимости и с самым медовым акцентом, который мог из себя выдавить, сказал, что являюсь писателем, приехал сюда на отдых из Англии и ищу себе дом в этом районе. Суперрафинированная дама была отряжена показать мне несколько участков. Я в конечном счёте остановился на небольшом доме в другом живописном месте всего в 5 минутах езды от Клуфа. Скоро мы уютно устроились в нашей новой резиденции, где Бруно изображал из себя моего садовника, Эбе – разнорабочего. Бруно шутил, что всё это напоминает ферму в Ривонии, и говорил, что мы должны назвать это место «маленькой Ривонией». Мне не понравилось это предложение и я сказал ему, чтобы он не испытывал судьбу.
У нас были сложности в приобретении мебели. Денег у нас было недостаточно и мы сосредоточились на том, чтобы обставить вход и гостиную. Это создавало бы впечатление респектабельности в том случае, если бы агент по продаже недвижимости или какой-то нежданный посетитель оказались бы у входной двери. Ну, а спали мы на матрацах прямо на полу в спальных комнатах.
Дума, крестьянин, который, в отличие от всех остальных, слабо говорил по-английски, вернулся на нашу базу после успешной поездки в сельские районы Наталя. Скоро мы направили его в следующую поездку. Мы начали понимать, что уделяли недостаточное внимание сельским районам, потому что большинство наших кадров работали в городе. Однако Дума начал набирать много людей в члены МК и впервые мы начали чувствовать возможность создания сельской сети. Для развёртывания партизанской борьбы это имело бы неоценимое значение. Дэвид и Стефен сообщали об успешной реорганизации подпольной сети в Дурбане после полицейских рейдов. Мы начали разрабатывать планы возобновления диверсионного наступления, чтобы поднять дух наших сторонников. В то же время мы договорились о встрече с Эмпи Найкером и другими политическими лидерами, чтобы оценить изменившуюся обстановку и обсудить нашу стратегию.
Нам, как всегда, не хватало денег. Мы снова отправили Элеонору в Йоханнесбург и ожидали, что она вернётся в конце той же недели с деньгами. Это было облачное августовское утро. Дул сильный ветер. Я поднялся рано и пошёл вместе с Бруно нарубить дров. Большой ярко-зелёный с жёлтым кузнечик сел на траву поблизости. Импульсивно я поднял топор и разрубил его пополам. Бруно расстроился и запротестовал, сказав, что это принесёт нам несчастье. Я устыдился и принёс извинения. Пока я хоронил кузнечика, он наблюдал за мной и в глазах его был страх. Я попытался убедить его выбросить это происшествие из головы. «В конце концов, – заметил я, – удача вовсе не зависит от чего-то подобного». Но он немедленно напомнил, что я расстроился, когда он назвал наше место «маленькой Ривонией».
Бруно был сложным, интеллигентным человеком, и я сожалел, что расстроил его. Он должен был встретиться с Дэвидом и Стефеном после обеда на участке в Клуфе для того, чтобы передать им взрыватели замедленного действия. В соответствии с правилом «не знать лишнего», они не знали, куда мы переехали.