– Да, – зарделась Валентина, – но я много читала о нём в путеводителях и сгораю от нетерпения! Ах, – прибавила она, всплеснув руками, – Италия – поразительной красоты страна! Такое небо и такая зелень кругом! Положительно, после Москвы, с её кривыми и пыльными улочками, Италия просто как глоток свежего воздуха!
– Где в Италии Вам нравится больше всего?
– Я ещё нигде не была, – с бесхитростной простотой призналась Валентина, – но очень-очень хочу!
– Город Вас не разочарует, – заверил Анубис.
Мой папа и протоиерей больше не вмешивались в разговор, оба изучали гостя, но разными взглядами. Отец Алексий откинулся на стуле, сложив руки на животе, что было непросто, учитывая его почти болезненную худобу. Он чуть прищурил свои глаза и на губах его застыла искусственная улыбка. Трудно было понять, о чём он думает, и всё-таки сомневаюсь, что священник питал хоть каплю приязни к египетскому божеству. Я думала, он ввяжется в спор, едва Анубис успеет поздороваться, но ошиблась, как видно.
Папа изучал собакоголового бога в своей обычной манере, он всегда оставался купцом, и его интересовали сугубо практические вещи. Пока что он не представлял, о чём говорить с повелителем Мёртвого царства, и молчал, выжидая и предоставив дамам вести беседу.
– Простите мою нескромность, но чем Вы занимаетесь? – поинтересовалась графиня.
Подошёл официант, принёсший за столик новую бутылку шампанского и закуски, смахнул несуществующие крошки, открыл бутылку, наполнил бокалы. Я тут же схватила свой и сделала большой глоток. Ничто не мешало мне уйти сейчас, только моё любопытство. Я украдкой рассматривала египтянина и пыталась придумать какой-нибудь умный вопрос, но в голове крутились одни глупости.
– Сейчас отдыхаю, – ответил Анубис. – В Италию моя дорога не забегала очень давно, я успел соскучиться.
– Посоветуйте, куда нам сходить? – чуточку жеманничая, попросила Валентина. – Есть какие-нибудь старые церкви с фресками или музеи? До Вас мы говорили о Берлине, – Валентина оглянулась на остальных, – отец Алексий рассказывал о чудесной церкви, настоящей сокровищнице. Неаполь ведь старый город, наверняка там есть что-нибудь этакое?
– Бесспорно. Неаполь похож на сокровищницу, вы можете войти в любую церковь и увидеть работы известных или забытых мастеров, не уступающих, впрочем, ни современникам, ни будущим последователям. В Неаполе находятся гробницы венгерских королей с прекрасными скульптурами, в музеях хранятся ценности, вывезенные из погибшего Геркуланума, на которые действительно стоит взглянуть. Словом, вы найдёте, чем усладить разум.
– Но Вы, вероятно, смотрите на них не так, как другие посетители музея? – спросила я неожиданно даже для самой себя.
Анубис повернул ко мне свою эбеновую голову.
– Почему же?
– Для Вас все эти вещи тоже, что для нас – такие вот чашки и бокалы. – Я приподняла свой бокал, в котором всё ещё золотилось молодое вино и со дна вверх тянулись ниточки пузырьков, словно нити крошечных, золотистых жемчужин. – Вы держали их в руках, пользовались. Может быть, хранящиеся в музеях вазы и чаши нам представляются бесценными реликвиями, а Вам – старыми горшками?
Анубис задумчиво тронул свой бокал и качнул головой.
– Думаю, во мне меньше благоговения, но я могу оценить красоту предмета, пусть даже меня не трогает возможность прикоснуться к прошлым векам. На самом деле, я менее предвзят и мне не застилает глаза очарование времени.
Тряхнув головой, Анубис обвёл затуманившимся взглядом зал и улыбнулся.
– Но, знаете, я бы посоветовал Вам просто погулять. Не гонитесь за впечатлениями искусства: чтобы оценить город, нужно окунуться в него, пройти его улицами, ощутить его вкус. – Собакоголовый тонко улыбнулся. – Только берегитесь карманников и мошенников: в Неаполе обман возведён в своего рода искусство, здесь воруют не столько ради наживы, сколько ради удовольствия.
В его представлении Неаполь выглядел совсем не так, как думала я. Вместо коридоров с дорогими, истёртыми коврами, музеев и ресторанов, я вдруг увидела залитые светом извилистые улочки, маленькие площади, мощёные крупными, неровным камнем, солнечных зайчиков на крестах церквей и лёгкие столики перед кафе, за которыми сидят весёлые люди, не обременённые мрачной поступью, с которой шли по жизни все мы, в облаках тяжёлого парфюма, под грузом тяжёлых мыслей и обязательств.
Я тряхнула головой, сбрасывая очарование фантазии как блёстки после новогоднего вечера. Нет, безнадёжно, меня не отпустят. При родителях я могу сколько угодно улыбаться, делать глупости и шалить – всё в пределах разумного, разумеется, но ни шага в сторону мне не сделать.
Теперь мне стало ещё тоскливее. Всё, лучше просто пойду к себе, пока не разревелась при всех.
– Благодарю Вас за приятную компанию, – произнёс Анубис, – но, с вашего позволения, я откланяюсь.
– Куда же Вы? – воскликнула графиня. – Ещё так рано!
– Сегодня был трудный день, мне лучше лечь пораньше, – ответил Анубис, вставая.
Вежливо отклонив ещё несколько попыток удержать его за столом, бог мёртвых раскланялся и оставил нас. После его ухода все ещё полминуты сидели в молчании, словно он забрал с собой наши языки. Первой, верная себе, заговорила графиня Бутурлина. Она с треском раскрыла старомодный веер и спросила, не обращаясь ни к кому конкретно:
– Не правда ли, странно, что от него совсем не пахло псиной?
Я вырвалась из зала точно фурия, взбежала по гладким ступеням наверх, почти промчавшись по коридору из дерева, стекла и меди и, наконец, вздохнула холодный ночной воздух, захлебнувшись солёным ветром.
Снаружи бушевал шторм. Наш пароход шёл сквозь волны как ледокол через белый плен ледяных скал, небо помрачнело. Бог грозы разметал от края до края свою чёрную бороду и швырял вниз огненные стрелы, а затем с треском и грохотом бил мечом о щит, и океан ревел ему в ответ, и вскидывал вверх косматые волны. Казалось, что небо и вода сошлись в схватке, а наш «Орион» как светлячок метался между ними, выбирая момент, чтобы потонуть в пучине.
Хватаясь за отполированные поручни витых перил, я поднялась на палубу.
Шезлонги и лёгкие столики убрали ещё днём, когда по рации экипаж был предупреждён о надвигающемся ненастье, и палуба была всецело отдана на радость стихии. Волны вспенивались за бортиком будто лапы чудовища, разбивались и разливались как чёрное шампанское. Фонари раскачивались, их тусклый свет не мог противостоять мраку, и я, прижавшись спиной к перилам и вцепившись в них закоченевшими в миг пальцами, глядела на океан и чувствовала, как внутри нарастает паника. Передо мной раскрылось чрево воды, во всей своей громаде, глубина, рождавшая чудовищ. Это была бесконечность, которую невозможно объять разумом.
От холода я почти не отдавала себе отчёт в охватившем меня ужасе, но зато ощутила транс, или какое-то его подобие. Глубина звала меня и я подалась вперёд. Пальцы соскользнули по гладкому дереву и тут волна атаковала борт парохода. Он загудел, палуба встала на дыбы и я побежала к фальшборту, точно балерина по сцене.
Меня бросило на него, я едва успел выставить вперёд руки. Если бы борт был ниже, меня сразу вышвырнуло бы в воду, но я лишь наклонилась над тьмой, на миг качнувшись как маятник, заглянула бездну, пенившуюся внизу, и тут же отлетела назад. Над бортом взметнулась стена воды, она обрушилась на доски палубы, окатив меня и сбив с ног, и снова швырнув на обшивку. Мокрая, оглушённая, я поднялась, хватаясь дрожащими руками за планширь и беззвучно открывая рот как немая. И в этот момент поняла, что умру.
Океан вскипел, небо распорол ветвистый корень молнии. Оттолкнувшись руками, я попыталась бежать к лестнице, но словно чья-то рука протянулась и сцапала случайную жертву: меня потащило к накренившемуся борту, на короткий миг я почувствовала невесомость, когда ноги оторвались от досок и головокружительная пустота развернулась подо мной. Я закричала, захлебнувшись солёной водой, и в тот миг что-то рвануло меня обратно.
Волна откатилась, я упала на четвереньки, хватая воздух и пытаясь открыть глаза. Кто-то держал меня за плечо стальными пальцами.
– Вставай.
Он дёрнул меня вверх и подхватил как мешок с мукой, в два прыжка оказавшись у лестницы. Здесь отпустил, распахнул дверцу и подтолкнул вниз, не выпуская мою руку. Я спотыкалась и раза три чуть не загремела вниз. Надо мной хлопнул люк, отрезая от беснующегося чудовища, так и не получившего свою жертву.
Вокруг снова был тёплый свет ламп, откуда-то издалека доносилась едва слышная музыка и голоса людей, а я сидела у подножья лестницы словно мокрая мышь и мелко стучала зубами.
Анубис снял фрак и накинул на меня, а сам уселся рядом, прислонившись к стене и вытянув длинные ноги. На его шерсти блестели брызги воды, сам он выглядел взъерошенным и уже не казался таким строгим, как в бальном зале.
Меня колотило от холода и пережитого страха, но кроме того внутри поселилось странное чувство, ощущение распрямившейся пружины; хотелось побежать или крикнуть, или сделать что-то ещё. Ничего похожего прежде я не испытывала.
– П-пасибо.
– Парадоксально получилось, тебе не кажется?
– Что?
– Я же бог смерти, – сказал он, но, поскольку я всё равно таращилась с непонимающим видом, пояснил: – Бог смерти спас кому-то жизнь.
– А, да, занятно.
Анубис побарабанил пальцами по коленкам, спросил:
– Закурю, ты не против?
Я помотала головой.
– Сигареты во внутреннем кармане. – Он указал на фрак.
Передав ему портсигар и спички, я ссутулилась, обхватив себя руками, даже не удивившись, что у фрака есть потайной внутренний карман.
Нужно попытаться проскользнуть в каюту, пока меня не увидели родители.
Анубис затянулся и выпустил в потолок облачко дыма.
– Это глупо, да? – спросила я и всхлипнула. – Я глупая?
– Конечно же нет.
– Не думай, что я собиралась… вовсе не собиралась. Он того не стоит!
Я всхлипнула и украдкой утёрла нос ладонью.
– Просто я… я такая ду-ура-а!
Анубис молча извлёк из кармана платок и протянул рыдающей мне. Несколько минут он флегматично курил, пока я подвывала рядом.
– Родители были правы, – икая, выговорила я, когда поток слёз немного иссяк. – Как они могут быть правы? Они же такие… приземлённые.
– Немного снисходительности, – попросил Анубис. – Не будь так строга к людям. Да и к себе тоже: от требовательности до самовозвеличивания всего шаг.
– Называешь меня надменной? – тихо спросила я.
– Разве что слегка, – ответил Анубис.
– Чувствую себя идиоткой.
– Это нормально.
Я обидчиво покосилась на бога смерти и снова на миг почувствовала жар раскалённого песка и увидела тусклый блеск погребального золота. Он древнее существо, старше страны, в которой я родилась. И отглаженный воротничок с начищенными туфлями не отменят этого факта.
– Это всё, что ты можешь сказать? – спросила я. – Тебе несколько тысяч лет! Неужели не можешь дать дельный совет?
– Не выходи на палубу во время шторма.
– Крайне остроумно.
Я скрестила руки на коленях и опустила на них голову. Анубис вздохнул.
– Девочка, ты просишь совета в любви у бога смерти! – с мягкой укоризной заметил он. – Адресат не тот, не находишь?
Конечно, он был прав, но в моём состоянии мне не нужна была правда. Впрочем, я и сама не знала, что именно хочу услышать. Что угодно, что выжжет эту боль внутри, эту безысходность, ощущение кольца. Словно ты балерина в хрустальном шаре: можно сделать несколько шагов, можно кружиться и танцевать, но любой прыжок в сторону – и ты врезаешься в стекло.
Только сегодня я всё-таки прыгнула.
Анубис вытянул руку и прямо из воздуха перед моим лицом достал карту.
– Ты знаешь, что Таро появилось в Египте? – спросил он, показав мне карту.
На ней была изображена ступенчатая башня, расколотая молнией, вниз летели фигурки человечков, смешно растопырив тонкие ручки-ножки, над башней клубились тучи.
– Потомки жрецов зашифровали в них знания о символах и знаках, и разнесли по миру, не понимая и половины смысла.
– Это правда?
– Да кто ж знает? – бесстрастно ответил Анубис.
Он подтянул ноги и подвинулся ближе.
– Гляди: рухнувшая башня – символ крушения надежд, она означает потерянную веру. Планы всегда нарушаются, беды происходят каждый день со всеми, но мир опрокидывается только внутри. Пока башня стоит, человек борется. Если он почувствовал в руках обломки, значит, сломался он сам, а не что-то вовне.
Анубис снова отодвинулся и затянулся почти догоревшей сигаретой.
– Если хочешь совета, не пытайся строить башню снаружи. Такая цитадель всё равно не устоит и её крах ударит по тебе тем сильнее, чем крепче были стены. Строй башню внутри. Ты – последнее своё прибежище и опора.
Немного подумав, я вернула карту и покачала головой.
– Где-то я это уже слышала.
– А ты ждала, что я открою тебе тайну Бытия? – спросил Анубис. – Люди всё давно знают сами, и куда лучше богов.
Я поднялась на ноги.
– Спасибо за компанию. И за то, что спас. Пойду, пока меня не увидел кто-нибудь.
Кивнув на прощанье, я отправилась искать свою каюту. Вечер в большом зале всё ещё продолжался и в той части парохода, где находились каюты, было пусто. Раз или два мне повезло ускользнуть в последний момент от встречи с прислугой, так что до своей комнаты я добралась без приключений. Оказавшись внутри, зажгла свет и с облегчением упала на кровать.
Что-то твёрдое упёрлось в спину. Я сунула руку под одеяло и вытащила наружу колоду гадальных карт. Подарок от бога смерти?
Карты лежали в простом деревянном футляре со сдвигающейся крышкой, украшенной золотыми линиями. Линии складывались в пересекающиеся треугольники, с анхом в центре.
Положив колоду на тумбочку, я устало прикрыла глаза. В дверь постучали и почти сразу она заскрипела, открываясь.
– Дорогая, ты спишь?
– Нет. – Я соскользнула с постели и скрылась за ширмой.
Мама вошла, отбрасывая разноцветные блики бриллиантами, украшавшими её уши и шею. Её причёска немного растрепалась.
– Ты уже ложишься?
– Да, что-то устала, – отозвалась я, спешно пытаясь стянуть мокрое платье.
– Послушай, завтра мы собирались позавтракать с одной милой семьёй…
– У них есть сын? – догадалась я.
– Очень милый мальчик, – с готовностью подхватила матушка.
– Конечно, я присоединюсь.
– Правда? – не ожидавшая от меня такой покладистости, она не сумела скрыть ликование в голосе. – Значит, твоя хандра совсем прошла? – прибавила она шутливым тоном.
– Смерть – прекрасное лекарство от меланхолии, – ответила я.
– Что? А, ты об этом боге, Анубисе, – заключила мама и я не стала её разуверять. – Знаешь, он оказался совсем не таким, как я воображала. Очень воспитанный, прекрасные манеры. Кажется, ему понравилась Валентина.
– Я бы не радовалась.
– Хм? О. Да, да, ты права. – Мама хихикнула, но сразу же вернула своему лицу серьёзное выражение. – Так, значит, завтра…
– Да, конечно. Если вы с папой этого хотите.
– Мы заботимся о твоём благе, – начала мама, уже готовая к тому, что я, как обычно, начну препираться.
– Я знаю, всё хорошо, – мягко перебила я.
Лучше быть покладистой, успокоить их до тех пор, пока мы не прибудем в порт. Потому что у меня возник план и в Неаполе я намеревалась его осуществить.
Март 1906 год
Неаполь будто по волшебству вырастал на линии горизонта. Пока пароход приближался к нему, он рос и проявлялся, вычерчивая всё новые детали. Корабль вошёл в гавань как король, вступающий в зал приёмов, и, наконец, путешествие «Ориона» завершилось в грохоте сходен и оглушительном гвалте торговцев, портье, носильщиков и прочего люда, слетавшегося словно чайки к туше выброшенного на берег кита.
Мы смело ринулись через толпу: впереди пробирался папа, за ним поспевала мама, одной рукой хватаясь за свою шляпку, а второй (наслушавшись рассказов о неаполитанских воришках) прижимая к груди сумочку, последней семенила я, вертя головой как заведённая. Всё вокруг было для меня новым, интересным и захватывающим, но мы бежали, торопясь выбраться из вавилонского столпотворения, и родителей моих совершенно не интересовали ни греки, продающие ракушки, окаменелости и морские звёзды, ни смуглые до черноты торговцы фруктами, ни открытки с видами дымящегося Везувия. В порту нас ждал автомобиль отеля, в котором отец забронировал номера. Наш багаж должен был отправиться следом за нами.
Я высматривала в толпе высокую фигуру египетского бога, но он не показывался, может быть, решив переждать основной поток и сойти на берег позже, или уже успев опередить нас. Как бы там ни было, я не сильно огорчилась, просто было любопытно взглянуть на него в последний раз. И ещё: я немного боялась, что Анубис может предъявить счёт. Остаться должницей бога мёртвых – не лучшая стратегия выживания. Отплатив ему, я чувствовала бы себя спокойнее.
Мы ехали по узким улицам, похожим на длинные коридоры, запруженным людьми и транспортом. Дома были высокими, со множеством окон, с каменными лестницами и рядами балконов. Поражало, с какой беззастенчивой простотой жили горожане, совершенно не делая различий между домом и улицей. Автомобиль двигался медленно, почти крался по грязи, покрывавшей большие плиты, предоставляя нам любопытствовать сколько душе угодно. Кругом стояли лавки, в которых торговали едой, сластями и сувенирами вроде кусочков лавы или черепков древних ваз, а ещё вотивными предметами, что было особенно распространено в Италии. И я жадно смотрела на разносчиков и бродяг, музыкантов и пастухов. Люди ели прямо на улице, отдыхали и развлекались тут же, словно на собственном заднем дворе. И толпа была такой пёстрой и такой живой, что рябило в глазах.
– Какая грязь! – вполголоса посетовала матушка, выглядывая в окно автомобиля. – Неужели правительство не может привести здесь всё в порядок?
– Бардак на улице, бардак в голове, – сказал папа. – Италия – как Везувий, в ней кипят и бродят настроения революционного толка, а амбиции верхушки превосходят их возможности.
– У нас тоже самое, – заметила я.
Отец снисходительно улыбнулся.
– Нет, котёночек, и близко не похоже. Наши крестьяне просто бесятся с жиру, если бы они знали, как живётся на «сапожке», то помалкивали бы и не мутили воду. Джолитти и его министры либеральничают, заигрывают с рабочими, только ничего хорошего не получат. Рабочий прост, ограничен и дик, он не ценит хорошего отношения, с ним нельзя церемониться. Наши волнения вдохновляют местных бездельников. Но, – папа задумчиво погладил усы, – Италия переживает подъём промышленности, что может дать рабочие места бегущему из деревень крестьянству и успокоить их хоть немного.
От таких разговоров мне стало неуютно. Я мало что знала о происходящем в мире, черпая информацию по большей части из разговоров отца, когда дома у нас собирались гости из числа его партнёров (обычных друзей у папы не водилось, только те, с кем он вёл дела), но всё-равно понимала – надвигается беда. Если беспорядки принимают мировой масштаб, рано или поздно они завершатся взрывом, люди не успокоятся просто так, хотя бы потому, что, как и сказал отец, их поддерживает и вдохновляет пример соседей.
В отеле нам достались прекрасные апартаменты с видом на вулкан. Я отодвинула лёгкую занавеску и долго смотрела на гору, окутанную холодным туманом. Над кратером курился дымок. Потом в дверь постучали и услужливо поинтересовались:
– Posso entrare, signorina?
– Да, войдите, – быстро ответила я.
В номер вошёл немолодой уже мужчина в форме работника отеля – беллбой, принёсший мой багаж. Я знаком показала, куда его поставить, улыбнулась и сказала «grazie», дала на чай и, наконец-то, снова осталась одна.
Поскольку мы не возили с собой прислугу, отель отрядил горничную, но сейчас та помогала маме разбирать её вещи, так что меня какое-то время никто не должен был беспокоить. Сидеть и ждать казалось слишком тоскливым, так что я сама разобрала один из чемоданов, выбрав и приготовив на кровати ту одежду, в которой собиралась спуститься к обеду, чтобы горничная смогла привести её в порядок, потом подсела к столу с дневником. Я предполагала делать ежедневные записи в поездке, чтобы потом показать Коле, однако за всё время путешествия дневник так и остался почти нетронутым: на первых двух страницах сиротливо жались несколько коротких заметок, потом я забросила книжку на дно сундука и не доставала. Да и сейчас писать не особенно хотелось.
Говорят, ведение дневника приучает к аккуратности и воспитывает рассудительность, но мне казалось бесконечно скучным заполнять строки рассказами о том, куда я ходила и что делала. Может быть потому, что до сих пор ничего интересного со мной и не случалось?
С трудом дождавшись горничную с горячей водой, я, наконец, смогла освежиться и переодеться.
Мы спустились в столовую, где уже ждал накрытый столик, и мне вспомнился вечер на пароходе и душный зал с золотыми светильниками. Потом перед глазами развернулась пасть океана, вырывая из глубокой задумчивости.
– Полина! – позвала мама и стало ясно, что она окликает не в первый раз. – Что с тобой?
– Устала, – соврала я.
– Сегодня ляжем пораньше, – пообещал папа. – Чтоб завтра с утра сразу начать. Время на осмотр достопримечательностей у нас мало, нужно потратить его с толком.
Они заговорили о городе, но быстро сменили тему, принявшись обсуждать петербургских знакомых и папиных партнёров. Я слушала их вполуха, ковырялась вилкой в недоеденном паштете. В ту ночь на пароходе мне казалось, что решение принято и ничто не заставит меня изменить его, но прошло несколько дней и сомнения начали брать верх.
Отважиться на побег не так-то просто.
Несколько дней мы жили как по расписанию. Утром я спускалась в полупустую столовую, чтобы позавтракать в одиночестве, потому что родители не вставали так рано, затем мы ехали в город и заходили куда-нибудь перекусить, и я обычно заказывала фрукты или сок. После отправлялись смотреть достопримечательности. Частенько к нам присоединялись Её светлость и Валентина.
Мне нравились ослепительно-белые церкви с тяжёлыми шторами на входе, в каждой – что-то необычное, каждая прятала в себе, как в шкатулке, какое-нибудь сокровище. Я не разбиралась в живописи, ещё меньше – в итальянской, но мне нравился тот ореол загадочной древности, которым были овеяны фрески и камни. Папа нанял гида, русского студента, обучавшегося в Академии Художеств и приехавшего в Италию, чтобы изучать искусство и рисовать. Так поступали многие русские художники, Италия помогла им вкусить жизни.
Андрей бегло говорил по-итальянски, и, судя по тому, что извозчики и лоточники отлично его понимали, прекрасно изъяснялся на местном диалекте, этой смеси жаргонизмов и низкой брани, на котором говорила вся беднота. Андрея нашла Её светлость Бутурлина, которой, в свою очередь, юношу отрекомендовала старая подруга, приходившаяся последнему двоюродной тёткой.
Он писал дипломную работу, собираясь получить звание и признание в художественной среде, так что денег ему, разумеется, не хватало, а заказные работы отнимали слишком много времени, поэтому Андрей был рад нам помочь.
Художник оказался отличным рассказчиком: не занудствовал, много шутил, держался в рамках приличий и знал, когда и насколько можно их нарушить. Он в короткий срок совершенно очаровал моих родителей, а также графиню и Валентину. Мне Андрей тоже казался интересным человеком: юноша умел оживлять историю.
– Боже мой, храм просто копия Казанского! – воскликнула Валентина.
Мы стояли на главной площади города, перед белой базиликой, и впрямь напоминавшей Казанский собор своим полумесяцем нефа с колоннадой и треугольным портиком в центре, да ещё двумя статуями перед входом. Только у базилики было три шатрообразных купола: два по бокам и один большой в центре, да и колоннада отличалась довольно сильно, не говоря уже о прочих деталях. Однако какое-то общее сходство, несомненно, имелось.
– Да, Вы правы, очень похоже, – поддержал Андрей. Он, запрокинув голову, глядел на храм сощурившись и оскалив в улыбке верхний ряд зубов. – Ничего удивительного: оба проекта в качестве прототипа брали Пантеон.
Я взглянула на художника, отметив что солнце Италии сделало его кожу очень смуглой, почти как ореховая скорлупа, а светлые волосы выбелило ещё сильнее.
– San Francesco di Paola, – с театральной торжественностью сообщил Андрей. – Фердинанд Первый построил её в честь освобождения своих земель. Площадь и здание с колоннами спроектировал Леопольдо Лаперута с одобрения французского маршала Мюрата. По замыслу, грандиозный амфитеатр с колоннадой из почти полусотни столбов должен был украсить площадь, но Бурбоны вернули себе трон, Мюрат бежал и строительство прервали в самом начале. Фердинанд Первый, вернувшись в Неаполь, увенчал площадь храмом, посвятив его святому Франциску. Базилика обязана своим рождением трём творцам: Лаперуте, заложившему фундамент, архитектору Пьетро Бьянки, который переделал изначальный план итальянца, и Доминико Барбайе, возглавившему строительство в тысяча восемьсот шестнадцатом году.
Художник повернулся к храму и широким жестом указал на полумесяц колонн.
– Только взгляните на точность линий, сдержанность и изысканность формы – великолепный образчик неоклассицизма в Италии.
– Вы так интересно рассказываете! – прощебетала Валентина.
Я с досадой дёрнула носом. Интересно, как у неё получается вот так щебетать и хлопать ресницами, и притом не выглядеть полной дурой? Если я попробую вести себя так же, будет кошмар, а у неё – мило и непосредственно. Мистика какая-то!
Piazza del Plebiscito являлась центром города и, соответственно, самой большой площадью Неаполя. Она расстилалась серым полотном свободного пространства, позволявшем любоваться зданиями во всей их красе. Противоположную сторону площади обрамлял королевский дворец. Длинный фасад с окнами, полукруглыми арками на первом этаже и часами в маленькой башенке над парадным въездом смотрелся представительно, но всё-таки несколько скромно. Впрочем, я, по-видимому, попросту избаловалась петербургскими видами.
– Нам стоит спуститься в публичный сад, – сказал Андрей, – невозможно получить представление о Palazzo Reale, удовольствовавшись только видом с площади. Самый прекрасный вид открывается на дворец с набережной, тогда он взмывает над местностью, как орёл, расправивший крылья.
– И где же ваш сад? – спросила графиня, обмахиваясь старомодным веером, хотя такой уж сильной жары не чувствовалось. Да и откуда ей взяться в начале апреля?
– Между морем и дворцом, – ответил Андрей и обернулся к Валентине. – Кстати, вам, возможно, будет интересно узнать, что кое-что петербургское здесь действительно есть: ворота в сад украшают копии коней с Аничкова моста. Николай Первый подарил их королю Неаполя.
– Очень интересно. Но мы ещё хотели попасть на вулкан, – напомнил папа.
По обычно спокойному лицу Валентины промелькнуло выражение неудовольствия, как пробежавшая по небу тучка.
– Да-да, идёмте, – подхватила матушка, – иначе не поспеем к ужину.
Прогулки по городу быстро утомляли маму с папой, а графиня и вовсе давно упала бы в обморок, не будь улицы такими грязными. С моря нёсся запах рыбы и соли, иногда такой силы, что Её светлость зажимала нос платком, а потом отворачивалась и громко сморкалась.
– На Везувий нужно ехать утром, – заявил Андрей убеждённо, – туда километров пятнадцать добираться, так что лучше вставать с рассветом.
– Так далеко? – удивилась графиня.
– Мы уже распланировали день, – вмешался отец. – Что вы предлагаете, всё отменить и вернуться в отель?
– Зачем же? – Лучезарно улыбнулся художник. – Есть идея: вместо того, чтобы подниматься к небесам, давайте спустимся под землю.
Он выдержал короткую паузу, чтобы убедиться, что мы достаточно озадачены, и продолжил:
– Предлагаю отправиться в La Napoli Sotterranea.
– Что это? – спросила мама, удивлённо вскинув брови.
– Подземный Неаполь, – загадочно улыбаясь, ответил Андрей.
Извозчик довёз нас до площади Гаэтано с мрачной и строгой готической церковью. Сан Лоренцо Маджоре принадлежала францисканскому ордену и появилась ещё в эпоху Карла Первого Анжуйского. К зданию церкви примыкал монастырь, такой же старый, как храм.
– Я никогда не слышала, что под Неаполем есть второй город. – Подхватив подол платья, матушка выбралась из экипажа, с благодарностью кивнув подавшему ей руку художнику.
– И не один, сударыня! Городу почти две с половиной тысячи лет! – с весёлым смехом ответил Андрей. – Неаполь заложили греки ещё до нашей эры. Там, внизу, можно увидеть, где римский город нарастает над греческим.
А это и вправду интересно. Можно пройти по раскопкам Помпеи, чтобы получить представление о древнем городе, но, погибший в кошмаре Везувия, древний город представлялся разрытой могилой, и что-то кощунственное было в том, чтобы ходить по нему. А внизу, под землёй, должно быть, совсем другое дело: там ты словно спускаешься в прошлое.
Хотя именно там мы должны были оказаться среди настоящих могил – катакомб.
– Дорогая, может, нам не стоит идти? – с беспокойством обратилась к племяннице графиня. – Тебе не сделается дурно? Там, должно быть, очень пыльно и душно!
– Нет, что Вы, – слабо улыбнувшись, покачала головой Валентина и вложила хрупкие пальчики в протянутую ладонь Андрея. – Мне очень хочется взглянуть на подземный город.
Засмотревшись в ясные глаза Валентины, художник замешкался, и я, растерявшись, застыла в дверях экипажа. Но, когда он, опомнившись, протянул мне руку, уже спустилась сама. В конце концов, давно не восемнадцатый век, когда помощь даме была не просто красивым жестом, а необходимостью, чтобы дама не рухнула из кареты, запутавшись в юбках.
Странно, но до поездки мне не приходилось бывать в католических церквях, хотя ничего предосудительного в том не было, и никто мне не запрещал. Отчего-то не приходило в голову.
Поймав себя на этом наблюдении, я задумалась, а много ли ещё таких обычных вещей, которые я могла сделать и не делала? Не что-то экстравагантное или опасное, а самые обычные действия. Почему мне никогда не случалось заходить в католические соборы или в мечети? Есть в неурочное время? Прокатиться на омнибусе, погулять просто так, без цели?
Перебирая воспоминания, я с удивлением поняла, что изо дня в день делала одно и то же начиная с четырнадцати лет и, если бы не поездка, придуманная отцом, ритм жизни так и не сбился бы. Однако здесь у нас тоже очень быстро установился новый график, мы отправлялись на осмотр достопримечательностей, пили чай, ужинали, спали в одно и тоже время. Удивительно, как Андрею удалось убедить всех слегка изменить планы!
Погружённая в грустные мысли, я вошла в храм следом за остальными. Внутри, как предписывалось правилами Францисканского ордена, был один большой неф, как коридор тянувшийся к освещённому солнцем алтарю за стрельчатой аркой, и боковые капеллы. Справа и слева от высокой арки алтаря вглубь уходили два коридора с точно такими же, только маленькими, остроконечными арками. Коридоры, отделённые колоннадой, полукругом обрамляли алтарь.
Tasuta katkend on lõppenud.