Mine üle audioraamatule
– Ваше благородие, тихо на укреплениях, – кивнул на темнеющие в ночи редуты Лужин. – Караулы турецкие, как и обычно, через каждые пару десятков шагов по самому верху стоят. Проверяющие нет-нет да ходят, ругают там их. А вот большой конный дозор, тот ещё пока не вернулся в крепость, видать, где-то у реки он сейчас рыщет. Как бы на наш кончебас ненароком там не наткнулся.
– Не наткнется, – проговорил задумчиво подпоручик. – Моряки должны были у острова с той, с дальней стороны на протоке встать. Это вот нам, здесь, придётся ухо востро держать, чтобы на отходе вдруг с сипахами не пересечься. Ладно, Евграфович, готовь людей к быстрому маршу, скоро рассвет уже, поспешать нужно, – и, приподнявшись со своей лежки, перебежал вглубь кустарника.
– Слушаюсь, вашбродь, – кивнул сержант и, сноровисто разровняв снег в том месте, где они только что лежали с командиром, нырнул в левую сторону. – Соловей, передай дальше по цепи, по сигналу командира быстро отходим к берегу, – приглушённо проговорил он, заметив фигуру в белом. – Впереди всех быть плутонгу Быкова, замыкающим ты, Ванька, со своим отделением пойдёшь. Шевелитесь, братцы, до рассвета у нас едва ли час времени остался!
Седьмой день полсотни егерей под командованием подпоручика Воронцова вели наблюдение у турецкой крепости Исакча на правом берегу Дуная. Другая полусотня из дозорной роты во главе с её командиром, поручиком Осокиным, в это время приглядывала за Тульчой и за дорогой к Бабадагскому лагерю турок. Неделя разведывательного выхода роты подходила к концу, и в условленном месте каждый из этих отрядов должен был ожидать суда Дунайской флотилии.
– Бегом, братцы, бегом! – подгонял одетых во всё белое егерей Быков. – Еле-еле ведь тянемся! Эдак если и дальше будет, так нас и заслон Соловья совсем скоро догонит. Вот уж позору тогда не оберёмся!
– Устали ребятки, – выдохнул бегущий рядом Леонтьев, – в эту, в последнюю ночь ведь и глаз никто даже не сомкнул, Егор Онисимович. А до неё сколько на своём пузе под самой крепостью ещё проползали! Вот и вымотались.
– Ничего, Мишань, в полковом лагере все отдохнём, отлежимся, – пообещал подпрапорщик. – Нам бы только с чужого берега поскорее убраться.
Вот и поросший кустарником холм с огибающим его и уходящим в сторону реки глубоким оврагом. Место приметное. Именно здесь и проходили неделю назад егеря после высадки с галиотов. Значит, и река уже недалеко, сотни три шагов по прямой – и будет её обрывистый правый берег. А выходить на него как раз лучше по этому оврагу. Не увидишь со стороны, да и место удачное для посадки на суда.
– Плахин, ныряй со своим десятком, – махнул рукой вниз Быков, указывая на дно оврага капралу. – Бежишь дальше до приметного места, отыскиваешь там челнок и отправляешь двоих к острову. Пускай моряки не мешкая за нами сюда подходят. Совсем скоро весь наш отряд уже к реке выскочит.
Отделение скатилось по склону оврага и понеслось по нему в северную сторону, а подпрапорщик уже командовал оставшимися с ним людьми.
– Мишаня, своих людей у овражной петли расставляй! Тут на дороге, перед холмом самое нехорошее, самое узкое место, очень оно удобственное, чтобы туркам отряд перехватить. Фрол, Данила, а вы на самую вершину забежите, и оттуда окрестности оглядывайте, особенно скрытую от нас сторону смотрите. Ночью, конечно, тот ещё этот огляд. Ну да тьма-то потихоньку расходится, вдруг и разглядите чего на снегу?
Двое, уяснив, что от них требуется, кивнули и потопали вверх по пологому склону поросшей кустарником возвышенности, а оставшаяся у оврага дюжина егерей распределилась перед дорожной петлёй.
– Уж, возьми Малого, пробегись сотню шагов по дороге, – попросил опытного егеря Леонтьев. – Не нравится мне это место, с той стороны ничего нам не видно и не слышно за холмом, а ну вдруг как вынесутся оттуда конные турки, так мы даже и к бою толком изготовиться не успеем. Как считаешь, Егор Онисимович? – спросил он у проверяющего свой штуцер подпрапорщика.
– Всё правильно, Михась, – согласился с ним Быков. – Отбегите, братцы, за поворот, только недалеко, и гренадки наготове держите, вдруг возвращаться в большой спешке придётся. Ваше дело наблюдение. Шумануть, коли увидите неприятеля, но ни в коем случае не медлить с отходом.
Пара убежала по хорошо натоптанной дороге за дорожный поворот, и у оврага вновь стало тихо. Десяток человек, разбившись на тройки, напряжённо вслушивались в ночь. У каждого в руках приведённые к бою штуцера и фузеи.
– Что-то наших долго нет, – вздохнул Быков и, прикрыв полку ударного замка штуцера, встал на ноги. – По следам, что ли, пройтись да встретить их? Так-то ведь не могли они заблудиться.
– Онисимович, не суетился бы ты, а? – проворчал Леонтьев. – Ночь ведь мешаешь слушать. Если бы с нашими чего вдруг и случилось, так мы бы тогда выстрелы услышали. А коли тихо, значит, спокойно всё. Бегут они сюда, а ты уж лучше здесь посиди.
– Ладно, – вздохнул подпрапорщик и, притоптав снег, снова присел за куст у обочины. Прошло немного времени, и из перелеска позади егерей вынырнуло несколько фигур.
– Свои! – откликнулся бегущий первым егерь. – Свои, братцы! Не стрельните ненароком! За мной все спешат!
Один за другим выныривали на дорогу егеря и, проскочив по ней сотню шагов, скатывались по овражному склону вниз.
– Всё, дальше только заслон Соловья идёт, – шумно выдыхая воздух, проговорил Лужин, – с ним вместе и вы сразу уходите. Не успеваем мы в ночи к берегу выскочить. Гляди, Егор, как светлеть вон быстро начинает, – озабоченно проговорил он, оглядывая окрестности. – Ещё немного времени – и все мы как на ладони будем.
В овраг спустился по натоптанному склону последний егерь из отходящего отряда, и, кивнув Леонтьеву, туда же нырнул и сам сержант. Теперь оставалось дождаться только лишь заслон. Ещё пару минут, не больше, и можно будет с ним уходить.
Небо посветлело, погасли звёзды, и стали видны те деревья и кусты, которые только что казались тёмными бесформенными пятнами. В тишине вдруг отчётливо прозвучал стрёкот сороки.
– К бою! – рявкнул Быков. – Наши с холма сигнал подали!
Не успел он ещё договорить, как до егерей долетел грохот ружейных выстрелов, затем грохнула гренада, и из-за дорожного поворота вынырнули две фигуры. Егеря неслись по дороге сломя голову, а вслед за ними вылетала турецкая конница.
Бам! Бам! – грохнули выстрелы с холма, и скачущий самым первым всадник вылетел из седла.
«Стенку не успеем поставить! – пронеслось в голове у подпрапорщика. – Сипахов в дозоре больше трёх десятков было, выбьем головных из сёдел, а остальные следом подскачут, и накоротке всех тех, кто в овраг не успеет нырнуть, одним махом порубят!»
– Нельзя сейчас отходить, братцы! – крикнул он, выбирая свободный ход спускового крючка. – С холма не успеют наши сбежать, да и заслон весь турки вырежут! Биться будем! Це-елься! – и взял на мушку уже настигающего Малого сипаха. – Россыпью! С распределением! Пли!
Ударило четыре выстрела, затем ещё три, потом ещё и ещё. В залповом общем огне сейчас никакого смысла не было, каждая егерская тройка выбивала свою выскакивающую из-за поворота цель, но стрелков было явно мало, чтобы справиться со всем османским дозором.
Мимо Быкова пробежали Уж с Малым. Времени, чтобы перезаряжать штуцер, не было, подпрапорщик выхватил из кобуры пистоль и, намереваясь выстрелить в упор, взвёл на нём курок.
– Ура-а! – раздался клич сзади, и на дорогу выскочила с тропы дюжина человек в белых балахонах. С их стороны загрохотали выстрелы. Ударили ещё два с холма, и сипахи, не принимая ближнего боя, развернули своих коней. Вслед им грохнуло несколько пистолетных выстрелов, и около оврага вновь стало тихо.
– Всё, Егор Онисимович, уходим! – крикнул подбегающий к подпрапорщику Соловьёв. – Нет более за нами никого. Быстрее бежать надо, как бы к этим из крепости подмога не подскочила! – махнул он в сторону дорожного поворота.
– Молодец, Ваня, как же вы вовремя шуманули, – поблагодарил капрала Быков. – Увидали эти, что к нам подмога идёт, быстро назад отскочили. А так бы точно нас посекли. Придержи немного своих, вместе в овраг скатимся. Сейчас, ещё чуть-чуть – и мои двое с холма спустятся. И вот чего они только тянут?!
Два десятка егерей, воспользовавшись паузой, спешно перезаряжали оружие. Позвякивали о стволы штуцеров и фузей шомпола, щёлкали взводимые на замках курки. Стрелки действовали сноровисто, не забывая при этом оглядывать окрестности. Вдруг они, заметив какое-то шевеление, без команды вскинули свои ружья.
– Братцы, свои! – раздался знакомый голос, и из-за дорожного поворота показалась пара егерей. – Подсобите, братцы! – махнул свободной рукой один из идущих. – Язык тут у нас! Тяжёлый, зараза!
По команде подпрапорщика несколько человек подбежали и подхватили их ношу – крепкого сипаха, без шапки и с окровавленной головой.
– Нашли время языка брать, – проворчал один из помогающих егерей. – И когда только успели?!
– Егор Онисимович, мы его сразу приметили, – объяснял командиру Фрол. – Уж, ну то есть Ванька Тришин, стрельнул сразу, а потом гренаду бросил и побежал. Ну вот этого сипаха тем взрывом-то и выбросило с коня на обочину. Он, видать, башкой там треснулся и не сразу, как упал, очухался. Товарищи-то его обратно все ускакали, как вы их за дорожной петлёй отбили, а он в снегу барахтается, воет, да на дорогу ползёт. Ну мы и подумали, а может, полезен будет нам язык? Тащить, конечно, его тяжело.
– Ничего, дотащим, – кивнул подпрапорщик. – Молодцы, ребята! Всё правильно сделали. Уходим, братцы! Кто с языком – меняется чаще! Бегом, бегом, все скатываемся вниз! – и махнул рукой в сторону оврага.
Не прошло и пары минут, как о пребывании у холма русских могла поведать только лишь хорошо натоптанная тропа, кровь и несколько трупов сипахов возле дорожного поворота.
– Пошёл, пошёл, пошёл! – слышалось от реки.
Стучали подошвы сапог о доски судовых сходен. Фигуры людей с грязными разводами на когда-то белых балахонах перепрыгивали на палубу приставшего к берегу галиота.
Подпоручик махнул рукой Лужину:
– Всё, снимайтесь тоже, сержант! Вы самые последние.
Лужин кивнул и скомандовал стоящему с ружьями наготове десятку:
– На судно, бегом!
Последний егерь перескочил на галиот, и четверо матросов, поднатужившись, втянули тяжёлые сходни за борт. Команда подняла якорь, оттолкнулась шестами от берега, и судно медленно пошло по течению реки вниз. Полоса воды с кромкой льда начала увеличиваться, и вот небольшой корабль уже вышел из затона на главное русло.
Всё это время его прикрывал, стоя неподалёку, точно такой же галиот. Четыре восьмифунтовых единорога смотрели через открытые пушечные порты на берег.
Из ближайшей рощи выкатила пара сотен конницы и поскакала в сторону реки.
Бам! Бам! Бам! – бухали позади уходящего десанта корабельные пушки.
– Вовремя мы, Андрей Владимирович, – кивнул на отдаляющиеся деревья Лужин. – Немного затянули бы с отходом, и точно на берегу бы пришлось бой принимать.
– Это да, удачно получилось, – согласился с ним Воронцов. – Пускай теперь моряки немного постреляют, хоть погреются у орудий, а то наш капитан жалуется, что два дня они нас у острова ждали, и всё это время без огня сидели, чтобы свою стоянку не выдать. Как там наш пленный, очухался, нет ли? Пошли в каюту, Евграфович, допросим с тобой его по горячему. Ты у нас хорошо на турецком толмачишь, вот и поговорим. Глядишь, интересное чего-нибудь расскажет. Всё-таки из дозорных сипахов сам, по всем окрестностям со своими ездил.
– Стой! Кто идёт?! – донёсся окрик часового.
– Свои, Капитон! – откликнулся Чижов. – Новая смена. Я это! Признал, али нет?
– Пароль говори! – донёсся из темноты требовательный голос караульного.
– Калуга! – откликнулся капрал. – Отзыв давай?!
– Кострома!
– Ну всё, ребята, меняйтесь, – кивнул стоящим позади него четверым егерям разводящий. – Одна пара на виду маячит, а другая, как и положено, скрытно сидит.
– Чего у вас, ребята, тихо тут было? – спросили сменившихся караульных заступающие.
– Так-то оно да, всё тихо, – ответил Капитон. – Пару часов назад наша дозорная полусотня из галиотов высадилась и сразу же в лагерь прошла. Это та, во главе которой сам Осокин Тимофей Захарович был. Из поиска у Тульчи они возвращались. А скоро, говорят, и другая уже от Исакчи должна возвернуться. В ней подпоручик Воронцов с Лужиным Фёдором Евграфовичем за старших. Так что вы глядите, отпущенная им на разведку неделя прошла, вдруг подплывут к пристани, чтобы не стрельнули ненароком в темноте. Мы и сами ведь чуть было шум не подняли. Пароль-то давно уже сменился. Мы им: «Стой, кто идёт?!» А они нам: «Не идёт, а плывёт, дурни. Свои!» И по матушке эдак задорно ругаются. Чего уж, радостные, домой ведь вернулись. Ну понятно же, что это не турка, а наши горланят. Но и мы ведь не просто так тут стоим, а при исполнении значит, на карауле. Вот и всё равно им кричим: «Стой, стрелять будем! Пароль говори!» А галиот-то уже к брёвнам пристани подходит и сходни на них скидывает. Ну тут уж господин подпоручик лицо зажжённым трутом подсветил, чтобы мы его, значится, видели. И нам по всей форме назвался. А чего, здеся уже всё, здесь как бы и мы то, что положено, соблюли. «С прибытием, вашбродь, – ему говорим. – Высаживайтесь. Калуга-Кострома дальше откликайтесь для пропуска».
– Ну всё, что ли, наговорились? – спросил словоохотливого караульного капрал. – Пошли в расположение, часа три ещё можно поспать до побудки.
Сменившиеся потопали по береговому склону наверх, а новый караул занял свои места.
Разбитый под Измаилом полевой лагерь русской императорской армии просыпался под бой ротных барабанов и звуки эскадронных труб. Пройдёт немного времени, и они призовут гренадёров, драгун, егерей, мушкетёров и всех остальных служивых на построение. Утренняя и вечерняя поверка в регулярных войсках – дело святое. Именно на них начальство всех рангов проверяет наличие своих людей, их внешний вид, состояние оружия, мундиров и амуниции. Ставит им задачи на день и подводит итоги их исполнения вечером. Но самое главное, оно показывает своим подчинённым, что установленный армейским уставом порядок в роте, в батальоне или эскадроне незыблем, а командиры строго следят за его исполнением. Поэтому тут всегда к месту строгость, определение виновных и непременное их порицание перед сослуживцами.
В первой роте второго батальона поручик Бегов прошёлся вдоль застывших по стойке смирно шеренг, проверил лично у нескольких егерей чистку и смазку ружей, разглядел у двоих в замках остатки нагара и плохо зажатый кремень курка.
– Разомлели на отдыхе, второй месяц уже без дела маетесь! – рявкнул он, багровея. – Уже и за оружием должного пригляда нет! Сапоги у всех грязные, шинели и мундиры заштопаны косоруко. Вчера после отбоя комендантские двоих бродильщиков за пределами расположения полка отловили. Позор! – выкрикнул он, потрясая кулаком. – Ладно хоть это наш, комендантский патруль был, а если бы они чужим в руки попались?! И всё равно хоть даже и своим, а позор! Егерь строевой роты, словно бы зелёный рекрут, комендантским топтунам попался! У одного из бродяг ещё ведь и хвост на каске был! Не первый год в егерях этот подлец служит! Старший сержант! – повернулся он к стоящему на правом фланге Милушкину. – Я, конечно, к тебе со всем уважением, Авдей Никитич. Ты у меня самый старший из унтеров, бывалый и ответственный командир, но хочу заметить, что непорядок в нашей роте имеет место быть. Осталось ещё только пьянку для полного безобразия тут устроить. Даю вам и всем командирам два дня времени, чтобы привести всё ротное хозяйство и весь подчинённый личный состав в надлежащий, уставной вид! Иначе я сам попрошу полковое начальство вместо караульной службы нас на разбор тех развалин отправить, – махнул он в сторону видневшихся вдали руин Измаила. – Вот уж где все-то намаются! До сих пор ведь среди завалов в крепости трупы турок находят и к реке их потом сносят. Тоже, может быть, хочется там же поработать?!
Ротный окинул грозным взглядом застывший строй. Егеря стояли с окаменевшими, мрачными лицами. Могильщиками никому работать не хотелось.
– Егерь Горшков, егерь Дорофеев! – выкрикнул фамилии проштрафившихся поручик. – Выйти из строя! – приказал он после их отзыва. – Сии нарушители уставного порядка подлежат суровому наказанию, – кивнул он на вышедших. – Неделя им штрафных работ! Любят подлецы бродить по ночам, так ещё и комендантским попадаются, вот и пусть теперь нужники да помойные ямы чистят.
– Есть неделя штрафных работ, ваше благородие! – рявкнули двое провинившихся.
– У Горшкова хвост с каски спороть! – кивнул командир роты на одного из егерей. – Не хватало ещё наш особый знак позорить. Так, сержант, а тех двоих, что своё оружие запустили, во внеочередной ночной караул сегодня же выставить! И проверьте сами у остальных со всем тщанием как огнестрельное, так и холодное. Найдёте у кого ржу и грязь, тоже вместе с ними выставляйте!
– Есть проверить всё оружие, ваше благородие! – козырнул Милушкин. – Будет исполнено!
– Встать в строй! – скомандовал ротный, и штрафники заполнили шеренгу. – Распорядок дня у нас прежний, – продолжил Бегов. – Артельные очередники до обеда в лагере на готовке. Плутонг подпрапорщика Вершкова может отдыхать в нём же после ночной караульной службы. Всем же остальным после пробежки и гимнастических занятий – утренний перекус, приборка в расположении роты, затем уход в поле для наработки егерского навыка. После обеда постижение грамоты в расположении, занятия ведёт мой заместитель подпоручик Дуров Михаил Алексеевич, – кивнул он на стоящего рядом офицера. – Ну и перед вечерним построением пару часов нам будут передавать знания в минном деле полковые пионеры. Так, далее, старший унтер-офицер второй полуроты Кузнецов Захар, а вот тебе к главному квартирмейстеру нужно идти, там сегодня всех кандидатов на сдачу офицерского чина собирают. Теперь по караульной службе, – поручик открыл толстый канцелярский журнал и сверился в нём. – После ужина в ночной караул у нас заступает плутонг Балакина. Наум, возьмёшь к себе и тех, кого с грязным оружием на поверке поймали. Пускай делом искупают своё небрежение. Перед общим полковым разводом всех построишь и меня позовёшь, самолично проверю, как вы к ночной службе подготовились, чтобы, не дай бог, перед всеми в полку не опозориться. Ну всё, остальное уже по ходу дела уточним. Вопросы у кого есть?!
Строй молчал.
– Рота, смирно! – рявкнул поручик, оглядывая шеренги. – Вольно! – и опустил вскинутую к каске ладонь. – Старший сержант Милушкин, продолжайте проверку. Господа офицеры, пойдёмте, нас в батальонном штабном шатре ждут.
Дьяков Илья Павлович со своими лекарями осмотрел лежащих в шатре офицеров, записал наблюдение в лазаретный журнал, распорядился о процедурах на текущий день для каждого раненого и пошёл дальше. Егоров откинул с себя одеяло и с кряхтеньем, с зубовным скрежетом заставил себя подняться с кровати. Раз, два, три шага от постели. Он опёрся о центральный шест шатра и уравнял дыхание.
– Алексей Петрович, давайте я вам помогу?! – Радован опустил ноги в стоящие рядом с кроватью сапоги и шагнул к полковнику.
– Нет, нет, я сам! – помотал тот головой. – Самому мне расхаживаться нужно. Вот ведь зараза, ты погляди, совсем нет сил, – и отпустив шест, он сделал ещё несколько шагов, дойдя до входа. Откинув полог, Алексей выглянул наружу. Шагах в десяти от шатра, ближе к лесу, на хорошо примятом снегу притоптывал часовой. Увидев выглядывающего командира, он мгновенно принял уставную стойку и, перехватив в правую руку фузею, встал «на караул». Алексей кивнул и прижал указательный палец к губам – «Тихо, братец!»
По Килийской дороге шло какое-то пехотное подразделение. За ним следом тянулся небольшой, саней в пять, обоз. В лесу тюкал топор. Вот раздался треск, а за ним глухой удар – видно, упало срубленное кем-то дерево. Слева, со стороны врачебного шатра, послышались крики, и на тропу двое нестроевых выкатили небольшие санки с закутанной в старую шинель большой посудиной. Следом за ними топал подлекарь Мазурин.
– Чаи везут, – провозгласил Алексей и, задёрнув полог, шагнул к своей кровати. – Надо бы лечь, а то Спиридонович увидит, точно Дьякову наябедничает – опять от него выговор выслушивать.
– Он может, – согласился с полковником Радован. – Алексей Петрович, я, наверное, опять завтра на выписку проситься буду. Походатайствуйте? Сил уже нет дольше лежать. Рана моя подзатянулась, да и не такая она, как у вас с Дмитрием Александровичем. Там в батальоне дел море! Славка жаловался, что больше сотни молодых недавно приняли, а офицеров у нас мало, троих ведь убило и ещё столько же в лазарете лежат. Ну чего я, совсем, что ли, немощный? Ходить могу, а бегать и прыгать повременю пока. Походатайствуете?
– Кто бы за меня ходатайство дал, – проворчал Алексей. – Толстой тоже, небось, в армейское квартирмейстерство рад бы вернуться, а вот же молчит, терпит.
– Да ладно ты, Лёшка, попроси за парня, – неожиданно принял сторону Радована Митя. – Дело молодое, себя хоть вон двадцатилетним вспомни. Забыл, как свой первый крест заработал? Георгиевский. Живого места на тебе тогда ведь не было. Всего янычары посекли. А уже через месяц в штаб с палкой приковылял.
Полог сдвинулся, и двое нестроевых вкатили в шатёр сани.
– Вашвысокоблагородия, шиповниковый отвар с чабрецом и душицей на меду! – весело провозгласил нырнувший вовнутрь шатра Мазурин. – Велено по две кружки каждому наливать!
– И что же это получается, Тимофей Захарович, выходит, что оправились от удара турки? – глядя на расстеленную на походном столике карту, спросил командира разведчиков Гусев. – Чуть больше месяца со времени штурма Измаила прошло, как мыши ведь тихо сидели они в правобережных крепостях, всё тряслись, нашего удара боялись. А теперь, говоришь, снова зашевелились, подкрепления к Дунаю постоянно гонят и дозорную службу как надо поставили?
– Так точно, Сергей Владимирович, – кивнул поручик. – С основного, с Бабадагского лагеря за неделю нашего наблюдения к Тульче сотен пять пехоты и не менее трёх сотен конницы подошли. Обозы приличные постоянно по дороге туда тянутся. Воронцов докладывает, что и к Исакчи примерно столько же неприятеля за неделю проследовало. Плюс ещё и пять пушек туда же тащили. Турки везде свои укрепления у Дуная правят, и дозорную службу они действительно неплохую, надо сказать, там наладили. А ведь всего лишь месяц назад за предкрепостные валы ретраншементов носа боялись высунуть. Воронцовским бой даже пришлось принять на отходе. На них там большой разъезд сипахов неожиданно нарвался. Вот как раз тогда-то и захватили они языка. Всё равно ведь уже не удалось им по-тихому уйти.
– Ну да, и теперь турки уж точно количество своих дозоров увеличат, – вздохнул главный квартирмейстер полка. – Жаль, командир ведь настоятельно просил не беспокоить противника. Только лишь втихую нужно было за ним следить.
– Серге-ей Владимирович, ну что они, нарочно, что ли? – протянул обиженно Осокин. – Уже ведь всё, закончили там своё наблюдение, к ожидающим их галиотам для посадки следовали, а тут вдруг эти на них, да ещё и на полном скаку вынеслись.
– Ладно, ладно, – отмахнулся Гусев. – С другой стороны, пленный ваш весьма знающим оказался. Много чего он интересного нам рассказал, пока его в армейское квартирмейстерство не отправили. Значит, получается, что султан на мир после потери Измаила категорически не согласен, а хочет он за последние поражения реванш взять? Для того и скапливает большие силы на правом Дунайском берегу тут, тут и вот тут, – ткнул он карандашом в кружочки на карте. – Что уж им там дословно-то объявили? «Измаилу быть снова османским. Неверных разобьют подле его пепелища, а саму крепость опять восстановят, и на нём вновь взовьётся родной флаг, вывезенный и спасённый отважной султанской гвардией»? Вот тебе и ответ, Тимофей, почему главный стяг сераскира Мехмед-паши и ханский, крымских Гераев, так и не были найдены среди двух сотен прочих знамён.
– Беслы? – спросил его поручик.
– Они самые, – подтвердил Гусев. – Две сотни их смогли вырваться из города. Всех татар, что перед собой они пустили, вчистую перебили, и их тоже бо́льшую часть положили. Но, однако же, немногим, а всё же посчастливилось уцелеть. Зато и в живых их оставили, вопреки приказу султана казнить каждого, кто покинет крепость. Коне-ечно! Не с пустыми ведь руками они тогда вернулись. Сам же знаешь, коли знамя осталось, значит, и полк восстановят, а ежели оно утрачено, то позор ему и расформирование, не бывать уже более такому полку. Так и с Измаильской крепостью получается. Выходит, что её историю турки тоже по-своему обыгрывают, и свои войска заранее перед грядущими сражениями вдохновляют. А пока они восстанавливают свои силы и, похоже, готовятся к переправе на наш берег. Помяни моё слово, Тимофей, зима с весенней распутицей пройдут – и вновь у Дуная жаркие баталии загремят. Вопрос только в том, на каком берегу это случится и кто первый через реку сумеет перешагнуть. Так что приказ главного квартирмейстера армии для нас остаётся неизменным – постоянно следить за турками. Вот немного они успокоятся после этого вашего выхода, люди твои, Тимофей, отдохнут, и нужно будет вам снова на тот берег заходить. Но пару недель обождать всё-таки придётся. Планирование нового вашего рейда будет уже на секунд-майоре Кулгунине. Я, Захарович, через пару дней к Бугу для краткосрочного отпуска убываю. Так что ты теперь с Олегом Николаевичем связывайся и всё с ним обговаривай, он в наши дела на османском берегу полностью посвящён.
– Ну ни в какую он не соглашается, – кивнул на сидящего рядом Курта Гусев. – Я уж ему и так, и эдак. На три месяца всего ведь – подождут, дескать, тебя дела. Упёрся. Не на кого ему, видишь ли, своё хозяйство оставить.
– Может, всё же поедешь? – спросил друга Алексей. – С сыном понянчишься, вижу ведь, как по Гришутке соскучился.
– Нет, – покачал тот головой. – Душа только рвать – и свой, и мой мальчик. Вспомни, как он убиваться, когда я уезжать от нас в прошлый побывка? А как долго плакать, когда я уехать из поместья на войну? Нет, он уже привык в Николаев быть с Катарина, с Милица… и со всеми детьми. Для него сейчас папа далеко и вернётся, когда война закончится, насовсем. Ты же сам только недавно говорить, что она не продлится и полный год. Я тебе верить. Вот победим, я выйти в отставку и вернуться сразу на Буг, а потом мы уехать с Гришей в поместье. Там ему тоже быть хорошо.
– Может, передумаешь? Всё-таки на Буге у тестя Мишки Леонтьева мастерскую хорошую отстроили, железками там своими погремите всласть? – попробовал было соблазнить Курта Живан.
– Нет, – упрямо мотнул головой Шмидт. – Я уже всё решить. И у меня прямо тут есть неплохой походный мастерская, чтобы «всласть» железка греметь. После Измаильский штурм два десятка фузей и ещё три штуцер иметь очень сильный повреждений. У один фальконет совсем лафет развалиться, на другой ось треснуть, а на походный кухня у топка котла шов разойтись. Кто всё будет делать, если я уехать? Афанасьев Василий один на всё не разорваться, ему ещё с полковой мастеровой всякий прочий текущий мелкий работа нужно делать. А на наш Кудряш, то есть на капрал Ковалёв Иван, надежда совсем нет, ему лишь бы много есть и очень долго спать. Савва Ильин занят, старший пионер фугас и всякий подрывной присоб нужно делать. Зажигательный пуля тоже ещё немного доработать нужно, с ней у нас всё уже получаться, и нужный ингредиент, какой я заказать, только недавно сюда подвезти. Осталось последний раз её испытать и делать хороший боевой запас. Так что нет, гер полковник, я вынужден отклонить такой заманчивый ваш предложений. Пока оставаться в полк до наш полный победа в этой войне, и уже потом, после её окончаний, совсем увольняться со служба.
– Ну, коли ты так твёрдо решил, значит, так тому и быть, – кивнул, соглашаясь, Алексей. – Значит, Сергей, вы едете вдвоём с Радованом. С трудом, но всё же согласились наши врачи на его выписку. Под обязательное условие, что он не верхом, а на санях поедет и что продолжит все положенные лечебные процедуры уже на Буге. Так что вы уж не подведите меня, господин капитан-поручик. Я сам перед главным госпитальным врачом за вас вчера поручился.
– Слушаюсь, господин полковник! – шутливо притопнул ногами младший Милорадович. – Попробуй там у наших эти самые процедуры пропусти, точно ведь к кровати тогда привяжут. Небось, с Херсона сам дядюшка сразу в Николаев прикатит. Боюсь, получится, что я с одного лазарета да в другой, похлеще первого, попаду.
– А ты тут оставайся, – хмыкнул Живан. – И зачем тебе куда-то ехать да врачей менять?
– Не, не, не, – помотал головой Радован. – Как-нибудь уж там договоримся на послабления. Да и у меня всё уже зажило, сами же говорили, движение – это жизнь. Да и Сергея одного отпускать опасно, не дай бог проговорится там о командире, – кивнул он на Алексея, – а так я его хоть одёрнуть сумею.
– Ну ты! Одёргивальщик! – возмущённо воскликнул Гусев. – Ты за своим языком сам лучше следи!
– Так, а ну тихо! – нахмурившись, рявкнул Егоров. – Вы там оба в ответе – проболтается если кто, не удержите ведь Катарину. Она вас там сама в сани запряжёт и сюда прикатит! Вы уж ее, небось, хорошо знаете. Так что ужами крутитесь и рассказывайте, как всё тут на Дунае у всех наших со здоровьем прекрасно и какое в полку множество самых разных и срочных дел. Придумайте что-нибудь эдакое про то, что меня их светлость на побывку не отпускает, а сам он в столицу срочно укатил и повелел его на Дунае ждать. Что-нибудь про серьёзное задание можете даже намекнуть, не опасное, но, однако же, требующее моего обязательного личного присутствия. Главное, чтобы таинственности побольше в словах и важности, ребята. Катарина, она, конечно, тот ещё разведчик, её просто так тоже не обманешь, но постараться вам нужно. Сделайте всё, чтобы она там не изводила себя. А то ведь и правда сюда прикатит. А оно вот надо – ехать по опасным дорогам туда, где война гремит?! Вот вам письмо, – Алексей передал пакет Гусеву. – Я как только мог в нём всё прописал в самых мажорных, весёлых тонах. А уж остальное это от вас будет зависеть, братцы. Передавайте привет всем нашим, обнимите их за нас за всех, расцелуйте. Скажите, что войне скоро конец, ещё немного – и тогда мы все опять, вместе, как и прежде, за одним столом соберёмся. Раньше конца апреля, даже, пожалуй, середины мая, пока степные дороги совсем не просохнут, не спешите возвращаться на Дунай, отдыхайте спокойно. Всё равно и у нас тут серьёзных дел, похоже, пока что никаких не будет. По слухам, Потёмкин, уезжая в Санкт-Петербург, строгий наказ дал замещающему его Репнину, чтобы никаких грандиозных дел, пока он не вернется, тут не начинал. В прошлом году, вспомните, ведь так же вот было, оттого-то до холодов и дотянули со штурмом Килии и Измаила. Лошадку-качалку не забудьте ещё в сани положить, – сказал он со вздохом. – Карпыч Коленьке обещал её сладить. Перед самой смертью уже ведь закончил. Вы уж это, не рассказывайте там пока про него…