Loe raamatut: «Романовы. Преданность и предательство», lehekülg 2
Орлов опустил голову, он не был уверен, что не будет искать Лизу. Хотя папка Ерандакова и произвела на него гнетущее впечатление.
– Так вы готовы встретиться с полковником Спиридовичем, а затем с государем? – испытующе воззрился на ротмистра Ерандаков.
– Я офицер и не выбираю себе место и время службы, – Орлов даже встал.
– Блестящий ответ, – Ерандаков и не сомневался, – но присядьте, Арсений Андреевич. Есть ещё несколько важных деталей, которые мне нужно до вас довести. Ничего не должен знать полковник разведки Монкевиц…
– Николай Августович? – удивился Орлов.
– Да. И он тоже. Для него вы обычный офицер Конвоя Его Величества и точка.
– Вы ему не доверяете?
– У меня работа – не доверять никому. И у вас тоже. Проще говоря, об этом будут знать только три человека. Помимо меня и вас – ещё Александр Иванович Спиридович. Точка. Вы понимаете, какое доверие вам оказано?
– Да.
– Мне сообщили, что до того, как поехать в Ливадию, чтобы приступить к своим обязанностям, вы попросили два свободных дня. Хотели встретиться с этой девицей?
– Никак нет, Василий Андреевич, – Орлов даже несколько обиделся на начальника. – Я хотел посетить могилу матери, на похороны которой я не мог приехать… И могилу своего воспитателя…
– Простите, – искренне извинился полковник, – я запамятовал. Но всё было проведено как полагается. Ваши друзья по службе всё организовали. Конечно, вам это было необходимо.
Ерандаков действительно был очень смущён, вспомнив о том, что запретил своему подчинённому возвращаться из-за границы даже на похороны матери.
– Я всё понимаю… – прочитал его состояние ротмистр.
– Мда… Так что поезжайте. А уж потом – к Спиридовичу, в Ливадию. Ну и не забывайте меня…
Василий Андреевич встал и дружески протянул руку Арсению, которую тот с благодарностью пожал.
И всё же, вернувшись домой, Арсений поднялся этажом выше, позвонил, потом постучал в массивную дверь Финкелей, но никто не ответил, никто не открыл. Он и сам не знал, чего ждал у этой двери. Он даже не знал, какие слова он сейчас сказал бы Лизе. Арсений стоял у глухих дверей до тех пор, пока ему не показалось, что за его спиной с едва заметной улыбкой появилась Сенка.
* * *
На Орлова начальник дворцовой охраны Александр Иванович Спиридович делал особую ставку. Правильнее сказать, ротмистра приметил сам государь ещё в 1910 году, когда они с семьёй в конце лета отдыхали в небольших немецких городках Фридберге и Наугейме. 23 августа семья на шести моторах отправилась на осмотр развалин древнего замка в Мюнценберге. Император, дети и генерал-адъютант Илья Леонидович Татищев, бывший представителем императора при Вильгельме II, забрались на самую высокую башню, откуда открывался прекрасный вид на окрестности и небольшой городок, прилегающий к её стенам. «Дядьку» цесаревича, матроса Деревенько, с собой не взяли – не хватило места в автомобилях, и потому Алёша был под присмотром только отца и сестёр. Он категорически не захотел, чтобы его брали на руки на лестницах и стенах замка, и сам, проявляя любознательность и даже опасное любопытство, выглядывал вниз с опасной высоты. И когда один из камней на башне под ним колыхнулся, рядом оказался молодой человек, который прибыл сюда по приглашению Татищева и держался от семьи и свиты чуть в стороне. Со словами «ах ты ж» он подхватил цесаревича, который мог соскользнуть вниз, и, улыбнувшись напуганному мальчику, хотел было удалиться, но император пожелал отблагодарить его лично.
– Позвольте выразить вам благодарность, – сказал на немецком Николай Александрович.
– Не стоит, Ваше Величество, – тоже на немецком ответил Арсений Орлов, но с лёгким акцентом, отчего император сразу понял, что перед ним не немец.
– Вы русский? – с улыбкой спросил государь, оглянувшись на Татищева, который помимо представительства при дворе кайзера занимался, разумеется, и вопросами разведки.
– Я серб, – смутился и опустил глаза Орлов.
– Он серб, – подтвердил Татищев таким тоном, что государь понял: лучше не задавать дальнейших вопросов.
– Благодарю вас, – чуть склонил голову Николай Александрович. – Вы всегда можете рассчитывать на мою признательность и поддержку.
Орлов почтительно поклонился и быстро удалился, сопровождаемый лукавым взглядом генерала Татищева.
– Хороший молодой человек. Выправка офицерская, – заметил государь и, казалось бы, должен был раз и навсегда забыть этого молодого человека, однако обладавший феноменальной памятью Николай Александрович никогда и ничего не забывал. Впоследствии он допытал графа Татищева об этом молодом офицере, и Орлов в скором времени получил звание ротмистра. И вот теперь именно по просьбе государя Татищев обратился к Спиридовичу и Ерандакову.
Ерандаков помнил, что Спиридович очень долго не мог простить себе смерть Петра Аркадьевича Столыпина. И Ерандаков понимал, что и контрразведка в тот раз оплошала. Мордахей Богров, стрелявший в премьера в киевском театре, был напрямую связан не только с жандармским ведомством, но и с австрийской и немецкой разведками. Крутился рядом с ним международный авантюрист Александр Альтшиллер, обосновавшийся в Киеве… Его и просмотрели все ведомства.
Неожиданное назначение Орлова Ерандаков и Спиридович восприняли как решение государя, да и ротмистр уже не раз доказал свою преданность, сообразительность, а главное, был далёк от дворцовых интриг и лишён честолюбия. Он был из той редкой породы людей, у которых карьера ладится потому, что они просто любят свою работу и честно её выполняют.
По роду службы Александр Иванович Спиридович пребывал всегда там, где находилась царская семья. Поэтому ротмистра Орлова он встречал в своём небольшом кабинете в Ливадийском дворце, окно которого выходило на Крестовоздвиженскую церковь. После того как ротмистр вошёл и представился, Спиридович выдержал нужную ему паузу, дабы составить впечатление о молодом и многообещающем офицере, который уже успел отличиться по службе.
«Высоковат, – первое, что пришло на ум Спиридовичу, – но не такой громила, как личники Пилипенко и Ящик. Всё-таки дворянская кость. Серые глаза, светло-русый, но безусый (видимо, новая европейская привычка к бритью), ладно сложён, но в чём-то неуклюж. Будто бы стесняется чего-то в себе…»
– Ну что ж, Арсений Андреевич, – сказал он вслух, – вы необходимы в личном Конвое государя. Ваш послужной список и ваши навыки в стрельбе… Сами учились метко стрелять?
– Никак нет, меня учил отставной матрос. Он говорил… что надо уметь стрелять даже при качке… – смущённо улыбнулся Орлов.
Спиридович тоже улыбнулся:
– Это правильно. Признаюсь, я искал людей в Конвой. Но с вами особый случай… Раз вас выбрал сам государь, вы и будете получать задания от самого государя. И, конечно, нам нужны те, кто не только имеет хорошие навыки стрельбы и рукопашного боя, но и… – полковник выдержал паузу, – знает обстановку в некоторых странах, знает, скажем, особенности работы агентов. Тем более сейчас. А вы, как говорится, весьма долго варились в балканском котле. Крепко вас там зацепило?
Орлов машинально, но небрежно глянул на левую руку:
– Пустяки, господин полковник.
– Мы же договорились, Арсений Андреевич… Вы же знаете звание государя – он тоже полковник. Здесь все – по имени-отчеству.
– Виноват, Александр Иванович.
– Рука, может, и пустяки, но целили в сердце… или в голову, – напомнил Спиридович. – Будьте готовы быть представленным государю. Вы раньше встречались?
– Нет, – хотел ответить Арсений, как положено по роду его службы, но ответил другое. – Мимоходом, государь вряд ли помнит.
– Помнит, – убеждённо заметил полковник.
Орлов же помнил, что император и наследник были тогда в Германии в похожих кепках и костюмах. По их виду невозможно было определить, что это государь и наследник, и даже, что они русские, хотя и по самому Орлову тоже. А ещё он отчётливо помнил чуть испуганные пронзительные глаза Алексея Николаевича. Его короткое, но веское «спасибо».
Спиридович ещё раз посмотрел в папку сопроводительных документов, потом вышел из-за стола, подошёл ближе. Доверительно взял ротмистра, ниже которого был на голову, за плечи:
– Ну что ж, принимайте дела, берегите подопечных, и… не посчитайте зазорным учиться у нижних чинов, особенно обратите внимание на Пилипенко и Тимофея Ящика. Идите.
Арсений Орлов вытянулся по стойке смирно, щёлкнув каблуками, сделал красивый разворот, но, когда уже вышел за дверь, поскользнулся на надраенном паркете.
– Ах ты ж… – многосмысленно ругнул он сам себя.
* * *
Император пригласил к себе Орлова в тот же день. Он курил в своём кабинете у открытого окна, когда ротмистр вошёл и вытянулся по стойке смирно.
– Хотите закурить? – предложил Николай Александрович, но ротмистр не посмел согласиться. – Теперь будем говорить на русском, – улыбнулся государь, и в его серых глазах мелькнуло какое-то юношеское озорство. Но только на миг…
– Так точно, – ответил Орлов.
– Присядьте, Арсений Андреевич, – пригласил государь и сам сел в кресло, поближе к пепельнице.
Такого почтения к своей персоне Орлов не ожидал и заметно растерялся.
– Присядьте, не чувствуйте себя стеснённым, – повторил Николай Александрович, – мне нужно с вами очень серьёзно поговорить.
Орлов сел, оставаясь в напряжении.
– Постараюсь без околичностей, – начал император, – хотя, полагаю, Илья Леонидович уже довёл до вас основную суть. Да и Александр Иванович…
Арсений сидел с каменным лицом.
– Вокруг меня не так много людей, которым я мог бы полностью доверять. Вам это может показаться удивительным, но так оно и есть. И меньше всего я могу полагаться даже на, казалось бы, близких мне людей. Даже, – он сделал паузу, – близких по родству. Тем более сейчас, в условиях надвигающейся войны… – государь потушил папиросу в пепельнице, которую держал на колене, какое-то время пребывая в задумчивости. – Вы любите русскую историю?
– Да, Ваше Величество.
– Прекрасно. У меня во время обучения это был любимый предмет. Мне хотелось бы передать эту любовь сыну… – при упоминании наследника по лицу Николая Александровича скользнула тень глубокой грусти. – Н-но… вы знаете о его болезни. И понимаете, что как бы его ни оберегали, случайностей и опасностей избежать почти невозможно. Его оберегают мои «личники» и камер-матросы, сёстры и слуги… Но я был бы рад, если бы рядом с нами появился ещё один человек. И вы, конечно, знаете… – государь снова сделал паузу, – моего деда взорвали бомбой, со смертью отца тоже не всё ясно… Сам я чуть не умер в девятисотом году… Но самое страшное, повторю, что я не могу доверять многим из тех, кто облечён властью и даже принадлежит к роду Романовых. Более того, Арсений Андреевич, многие из них воспользуются любым удобным случаем, чтобы отодвинуть меня от престола… Да… – словно спохватился император, – вы должны понимать, что об этом я не говорил даже с супругой…
– Я понимаю, – позволил себе вставить слово Орлов.
– Да… Так вот… Мне нужен человек, на которого помимо охраны наследника я мог бы возложить личные деликатные поручения, и не только в России. Это если говорить вкратце… Что скажете, Арсений Андреевич?
Орлов снова встал.
– Ваше Величество, это огромное доверие, и оно ко многому обязывает…
– Арсений Андреевич, – перебил эти обязательные слова государь, – вы согласны?
– Да.
– Благодарю вас. И… присядьте…
Орлов опустился на стул. Он вдруг понял, что император смущался своего среднего роста и потому предпочитал беседовать либо находясь на достаточном расстоянии от высокого собеседника, либо сидя.
– Оказавшись в непосредственной близости к высшему свету, – продолжал Николай Александрович, – вы очень скоро ощутите разочарование. Но мне хотелось бы, чтобы вы помнили, что единственным смыслом нашего с вами служения является благо России… У вас есть вопросы, ротмистр?
– Никак нет!
Император внимательно посмотрел на Орлова. Тот всем своим видом старался показать, что задача ему ясна и понятна. Николай Александрович достал из портсигара новую папиросу.
– А теперь расскажите мне о себе. Только учтите, что сопроводительные документы от Ерандакова я читал, – улыбнулся он.
* * *
В июне 1914 года Европа не верила в возможность войны. Даже убийство австрийского эрцгерцога Гаврилой Принципом не казалось европейцам достойным поводом для беспокойства. Атмосфера всеобщего умиротворения царила в щедро прогретом воздухе как на Лазурном берегу, так и где-нибудь на хвойных склонах Баварии. А Балканы представлялись почти такими же далёкими, как Северная Африка. И только Британия, где ещё недавно называли Россию «страной кнута», а старейшие газеты пугали англичан страшными казаками, вдруг переменила тон, заговорила о европейском Петербурге и отправила к русским берегам Балтики свою эскадру. Британию беспокоил растущий военный флот Германии. С политикой «блестящей изоляции» волей-неволей пришлось распрощаться. Но и блистательному английскому контр-адмиралу сэру Дэвиду Битти война не мерещилась даже в страшных снах. Он, как многие, полагал, что всё закончится играми в военные союзы. Но на всякий случай, как уже не раз бывало, предпочитал иметь многочисленную сухопутную армию русских на своей стороне. Линейные крейсеры Британии под его командованием посетили Францию и Россию, демонстрируя дружбу с союзниками. Именно во время этого похода пришло известие об убийстве в Сараево, и по приказу адмиралтейства эскадра из России срочно вернулась в метрополию. И всё же безмятежный июнь не располагал к мыслям об артиллерийских канонадах и удручающих картинах госпиталей.
Впрочем, над русским Крымом стояло такое же беззаботное лето и высокое безоблачное небо. С небом перекликалось ласковое море, передразнивая редкие облачка малыми барашками, если вдруг крепчал бриз. Слово «покой» лениво растекалось по парку Ливадийского дворца, и только дети не желали понимать его созерцательную основательность и безмятежность.
Девятилетний Алёша, наследник русского престола, играл на аллее со своими друзьями – сыном доктора Боткина, сыном «дядьки» Деревенько, племянником камер-матроса Седнёва и сестрой Анастасией в кегли. Они сбивали битами расставленных на позициях более старшей Марией и морским офицером Николаем Деменковым богатырей и рыцарей, истошно кричали при каждом удачном попадании и подначивали друг друга. Старшая сестра Ольга Николаевна сидела на лавочке, держа на коленях толстую тетрадь дневника, и неспешно делала там карандашом какие-то записи. Рядом с ней сидела Татьяна, пытаясь подглядывать, о чём секретничает с бумагой Ольга, а «дядька» Андрей – матрос Деревенько – и сам порой порывался кидать биту или подсказывал ребятам, куда вернее целить, в то время как огромный лейб-казак Тимофей Ящик только довольно подкашливал при удачных попаданиях цесаревича и поминутно снимал папаху, чтобы промокнуть платком лысину. Орлов пока осматривался, прогуливался неподалёку, заложив руки за спину.
– Опять пишешь о нём? Наверное, псевдоним ему придумала? – не выдержала Татьяна.
Ольга закрыла тетрадь, посмотрела на сестру чуть печальными, почти отцовскими глазами:
– Я не хочу об этом говорить, он теперь далеко.
Татьяна улыбнулась ей с такой взрослой иронией, что показалась много старше:
– Надо было соглашаться на предложение Карлуши. Была бы румынской принцессой.
Как ни старалась сдержать чувства Ольга, но не выдержала – при упоминании румынского принца поморщилась:
– Я не хочу уезжать из России, и папа меня понимает.
– А вот с мама ты об этом совсем не говоришь. Почему не заберёшь фото Воронова у Алёши?
– Эта фотокарточка подарена Алёше, а не мне. И о том, что именно мама женила его на Ольге Клейнмихель, ты тоже знаешь.
– Похоже, он не сильно отказывался, – усмехнулась Татьяна.
– Он человек чести. Я желаю ему счастья и буду за него молиться.
– Хорошо Павлу, теперь у него даже две Ольги, – Татьяна не унималась, но потом поняла свою бестактность. – Извини, Оля… Я, наверное, завидую. Ты ведь и стихи ему пишешь, правда?
Ольга хотела что-то ответить, но обеих заставил буквально подскочить резкий крик Алёши. Тот неловко подвернул ногу, когда бежал за битой, и упал на своё злосчастное больное колено. Больше года он хромал после серьёзной травмы, которую обостряла его страшная болезнь.
– Ах ты ж! – бросился к цесаревичу Орлов, но его опередил вездесущий Деревенько и, подхватив наследника на руки, широким шагом направился к крыльцу.
– Опять не углядели… – пробурчал себе под нос Андрей Еремеевич, и было непонятно, кого он при этом имеет в виду.
Боткина уже позвал матрос Седнёв. Евгений Сергеевич сбежал с крыльца навстречу Деревенько и сопровождавшим его, окинул всех несколько раздражённым взглядом. Протянул руки, чтобы взять Алёшу. Деревенько сначала упёрся:
– Я сам.
Но Боткин так глянул на него, что у «дядьки» пропало всякое желание перечить доктору, который к тому же был крупным и физически сильным человеком.
С Алёшей на руках Евгений Сергеевич устремился в спальню, куда уже спешила императрица Александра Фёдоровна, за ней неуклюже семенила на больных ногах Анна Вырубова в сопровождении своей помощницы Анны Васильевой. Боткин осмотрел опухшее и мгновенно посиневшее колено наследника и громко потребовал: «Воды! Холодной воды! Марлю! И мой саквояж!».
Анна Васильева первой ринулась из спальни, налетела на сосредоточенного Орлова, который пытался сделать шаг назад, но наткнулся на заграждавших путь здоровенного лейб-казака Алексея Пилипенко и выглядывавшего из-за его плеча Деревенько.
– Простите, – первой извинилась Анна.
– Это вы меня простите, – бросил на неё взгляд Орлов.
Александра Фёдоровна стала у кровати сына на колени. Было видно, что Алёше больно, но он держится из последних сил, чтобы не заплакать. Почему-то императрица обратилась к нему на английском:
– Бэби, ты опять неосмотрителен, ты не бережёшь себя!
Алёша даже улыбнулся через боль:
– Мама, на русском, на русском, ладно? Я не специально…
Александра Фёдоровна вдруг оживилась.
– Ах… где оно? – она оглянулась на Вырубову, и та подала ей сложенный пополам конверт.
Императрица бережно взяла его обеими руками и сначала прижала к губам, потом сказала Алёше:
– Вот, сейчас мы тебя вылечим. Это письмо от друга. Он сам ранен. Там, в Сибири. Но он написал нам письмо. Евгений Сергеевич, позвольте…
Доктор, пожав плечами, отступил на шаг в сторону, а императрица приложила к колену Алёши конверт. Заметив недоверие на лице доктора, она беззлобно, но твёрдо сказала:
– Вы же знаете, Евгений Сергеевич, он помогал. Он действительно помогал. Вы были тому свидетелем.
Боткин с лёгким поклоном ответил:
– Да, Ваше Величество, но он не всегда может быть рядом.
Алёша не спорил с ними, он просто хотел, чтобы боль отступила, а главное, чтобы колено перестало набухать буквально на глазах.
– Григорий поможет, я верю… – тихо сказал он.
В комнату вернулась Анна Васильева с небольшим тазом воды и марлей.
– Чуть позже… – остановил её Евгений Сергеевич, потом посмотрел на цесаревича. – Вера даёт очень многое, Ваше Императорское Высочество.
– Я знаю, – простодушно ответил Алексей. – Плохо, что опять нельзя будет бегать… Оля, – обратился он вдруг к старшей сестре, – ты мне почитаешь?
– Ну, конечно, мой дорогой, – улыбнулась та в ответ.
– И я, – вызвалась Татьяна.
– И мы! – чуть ли не обиделись Мария и Анастасия.
Императрица осторожно, словно боясь помешать целительному действию, отняла письмо Распутина от колена Алексея. Боткин склонился ниже и увидел, что опухоль значительно уменьшилась. Алёша тоже попытался рассмотреть свою ногу.
– Маменька, уже почти не болит, – сказал он.
Александра Фёдоровна облегчённо вздохнула:
– Ну и слава Богу!
Выдохнули все. Алёша окинул их благодарным взглядом, принимая этот общий выдох как акт всеобщего сострадания.
– Пить хочется… – попросил он.
Из комнаты сразу бросилась за водой Анна Васильева и снова на том же самом месте налетела на Арсения. В этот раз Орлов произнёс своё коронное «ах ты ж», а помощница фрейлины только прыснула над его словами и не соответствующей бравому виду неуклюжестью. Какое-то время они внимательно смотрели друг другу в глаза. Теперь уже без тревоги, как в первый раз.
– Я принесу воды, – убедительно сказала Анна, и ротмистр только послушно кивнул, провожая её взглядом.
На эту короткую сцену никто не обратил внимания, кроме Алёши, ждавшего той самой воды, и романтично-замкнутой Ольги, которая примечала в людях любую, даже самую малую искру чувств.
* * *
В кабинете государя было душно. Принимая доклад Горемыкина, он привычно стоял у окна, заложив руки за спину. Лицо его не выражало никаких чувств, он казался отсутствующим, хотя на самом деле слушал внимательно. Престарелый премьер-министр эту особенность императора знал, поэтому продолжал с должной уверенностью:
– Из доклада Василия Андреевича следует, что немецкие и австрийские агенты развивают обширную деятельность. А английские явно желают столкнуть Россию не только с Австро-Венгрией, но и с Германией…
Император молчал. Тут даже у Ивана Логгиновича несколько сдали нервы. Он оглянулся на стоявших за его спиной Ерандакова и Спиридовича, ища хоть какой-то поддержки. Но собрался духом и снова заговорил:
– Нам необходимо чётко определить нашу позицию, Ваше Величество. Сразу скажу, что я не разделяю никаких идей о возможности быстрой победоносной войны. Жаль, что Владимир Александрович приболел, но у военного министра иное мнение.
Снова оглянулся на Ерандакова, тот, наконец, решился:
– Позвольте, Ваше Величество…
Николай Александрович продолжал смотреть в окно. Негромко ответил:
– Да, Василий Андреевич…
Полковник глубоко вдохнул, словно собирался нырнуть в море:
– Мы располагаем точными сведениями о развёртывании полевых и резервных дивизий, укреплении крепости Бреслау. Полагаю, что после события в Сараево мир и спокойствие мы можем воспринимать только как кажущиеся… При этом вступление в войну может повлечь для России самые неблагоприятные последствия. Англичане и французы привыкли загребать жар нашими руками…
Император, не поворачиваясь, перебил начальника контрразведки и снова обратился к премьер-министру, будто и не слышал ничего:
– Иван Логгинович, что у нас с планом железной дороги на Мурманск? Нужно продолжать строительство. И что с планом подземной дороги в Москве?
Ерандаков и Горемыкин беспомощно переглянулись. Спиридович при этом сохранял каменное лицо.
– Н-но… государь, мы говорим о войне… – попытался было снова вернуться в колею доклада премьер.
– Да-да… я понял, – почти отмахнулся Николай Александрович. – Вы, Иван Логгинович, внимательно следите за Великим Сибирским путём… Надо как можно больше успеть. Как можно больше. Василий Андреевич, а вы продолжайте собирать сведения. Сегодня же приглашу Сухомлинова…
Горемыкин смирился и перешёл на спокойный тон:
– Ваше Величество, Сергей Дмитриевич просил напомнить о просьбе принца Кароля. Насчёт Её Высочества…
Император повернулся к докладчикам. Внимательно осмотрел каждого. Потом вдруг улыбнулся, будто вспомнил что-то смешное:
– Карлуши?
Горемыкин вскинул брови:
– Что, простите?
– Так называют румынского принца великие княжны. Ольга высказала желание остаться в России и служить ей. Я понимаю её… А Мария ещё молода. Насчёт Татьяны есть предварительная договорённость с сербским принцем Александром.
Осторожный и тактичный Иван Логгинович решил проявить настойчивость:
– Так что передать Сазонову, Ваше Величество?
– Пусть пока ничего не отвечает. Главная задача министра иностранных дел сейчас до последнего пытаться предотвратить войну. Вы свободны, господа…
Горемыкин устало кивнул, военные чины откланялись. Дверь за ними закрылась, а император так и продолжал стоять лицом к окну.
Николай Александрович вспомнил, как он и Александра Фёдоровна у этого самого окна заметили, что Ольга влюблена в мичмана «Штандарта» Павла Воронова.
Ольга и мичман разговаривали, гуляя по аллее, а Николай и Александра наблюдали за ними в окно. Император хотел было отойти, но Александра нежно, но твёрдо удержала его за руку.
Они давно заприметили, что Ольга смотрит на Павла Алексеевича не так, как на других офицеров, которые волею службы и судьбы приближены к семье. И хотя Воронов всем своим поведением показывал, что он человек чести, Александра Фёдоровна таким увлечением старшей дочери была явно недовольна. Ещё не так давно, два года назад, именно она встала стеной против сватовства великого князя Дмитрия Павловича к Ольге. Воспитанный при дворе, блестящий офицер, спортсмен, он мог составить Ольге достойную пару. Но Александра Фёдоровна была решительно против. Расстройство помолвки недалёкая придворная молва списала на влияние вездесущего Распутина. В действительности Александра Фёдоровна, имея более чем печальный опыт наследственного заболевания долгожданного сына, опасалась близкородственных браков, ведь Дмитрий Павлович приходился Ольге Николаевне двоюродным дядей. Однако придворным сплетникам проще было в очередной раз приписать всё влиянию Григория и слепой вере императрицы в прозорливость старца. Так Александра Фёдоровна нажила себе новых врагов в Доме Романовых.
Дмитрий Павлович воспитывался бездетными Сергеем Александровичем и Елизаветой Фёдоровной вместе со своей старшей сестрой Марией Павловной. Поэтому или почему-то ещё, но Елизавета с тех пор и слышать ничего не хотела о Распутине. Однако с сестрой её отношения не испортились. Так или иначе, но первое сватовство было отвергнуто. Впрочем, именно это позволило императору не принять во внимание мнение супруги о сватовстве румынского принца и услышать любимую дочь, которой румынский Карлуша, как его звали сёстры, был более чем нелюб. Да и просила Ольга об одном: она хотела остаться в России…
И вот стройный и подтянутый Воронов, любимчик детей, партнёр государя по теннису стал увлечением романтичной, но очень рассудительной Ольги. Николай Александрович ещё не признал официально морганатический брак младшего брата, хотя и простил его сердцем, так что он понимал дочь, которая не хотела подчинять чувства ни придворному этикету, ни рамкам династических браков. И ещё – Николай Александрович верил офицеру яхты «Штандарт» Воронову. Он снова захотел отойти от окна, но Александра его опять удержала.
– Мне кажется, я уже нашла ему невесту, – твёрдо сказала она.
В такие моменты в её речи ярче начинал звучать немецкий акцент.
– Это же невинный разговор, – попытался сменить тему Николай.
– Это невинный разговор дочери императора России, – таким же ледяным тоном уточнила Александра.
– И кого ты определила в невесты этому блистательному офицеру?
– Не менее блистательную Ольгу Клейнмихель, – голос Александры потеплел. Она поняла, что муж её слышит.
Николай глубоко вздохнул, что могло означать: что я тут ещё могу поделать? И теперь уже позволил себе отойти от окна.
* * *
Ольга хорошо помнила те счастливые для неё дни в Ливадии и особенно плавание на яхте «Штандарт». Правильнее сказать, предпочитала только это и вспоминать. Ей было тогда смешно: вокруг бороздят море военные катера и миноносцы, старательно делают вид, что они тут по делам службы, а вовсе не для охраны. Матросы со смехом и прибаутками учат Алёшу играть балалайке, на что Александра Фёдоровна взирает с явным неудовольствием, но не решается вмешаться. Отец в кителе полковника беседует с гостями. Анастасия и Мария играют с Деменковым и Седнёвым в домино. А она вместе с Татьяной донимает расспросами Павла Воронова:
– Ну расскажите, Павел Алексеевич, как вы спасали несчастных итальянцев в Мессине…
Он смущается, очень долго подыскивает кажущиеся ему правильными слова, пытается отнекиваться:
– Да что там рассказывать, Ваше Высочество?
– Ну расскажите, Павел Алексеевич, ведь там было очень страшно! – не унимается Ольга, а Татьяна, хитро поглядывая на сестру, поддерживает:
– Расскажите-расскажите. Великие княжны должны знать о том, как несут службу блистательные русские моряки. И бывает ли им страшно.
Воронов сдаётся:
– Русским морякам не бывает страшно. А вот жителям… Жителям было очень страшно. После подземных толчков поднялась огромная волна. Девятый вал по сравнению с ней – лёгкая качка.
Все наши суда развернуло. Но ничего, выстояли… А потом по приказу государя и командующего эскадрой двинулись в Мессину, где случились самые большие разрушения. Вот там действительно было страшно. Хорошо, что с нами был доктор Бунге, он знал, как правильно помогать пострадавшим, тем, кто выжил. Вдобавок к разрушениям туда пришла другая беда – появилось множество мародёров и грабителей. Один наш офицер с группой матросов даже вступил с ними в рукопашную схватку…
Татьяна не удержалась:
– Победили бандитов?
– Разумеется, Ваше Высочество…
Ольга с намёком на своего героя спросила:
– Их наградили?
– Всех наградили. У меня теперь именной кортик… – сказал Павел Алексеевич и смутился. Получилось, что похвастался.
Ольга с восторгом посмотрела на офицера, а сестра – с улыбкой на неё.
В том совсем недалёком времени было что-то неудержимо светлое, как мечта. Наверное, потому что была надежда. И никто из великосветских язв не шипел за твоей спиной, что ты вздорная, инфантильная девчонка.
Так думала, так помнила Ольга Николаевна Романова, когда ей было девятнадцать лет. Перед самым началом большой войны.
* * *
Николай Александрович сидел за столом над ворохом бумаг и открытых книг. В какой-то только ему одному понятной последовательности он пробегал по служебным докладам и запискам глазами, кое-где делал пометки карандашом, сверял одно с другим, не обращая внимания на покорно ждавшего у двери старика-лакея Чемодурова. Когда в кабинет вошла Александра Фёдоровна, он даже не сразу понял, кто и зачем пришёл, а вот предупредительный Терентий Иванович без лишних слов исчез за той самой дверью, слегка поклонившись императрице.
– Я не помешаю, Ники? – спросила Александра Фёдоровна.
– Нет, дорогая, – не раздумывая, солгал государь.
– Алёша упал, ушиб колено… – она не успела закончить, как император резко встал с мучительным ожиданием на лице, но супруга его остановила. – Уже всё хорошо. Рядом был, как всегда, Евгений Сергеевич и наш друг…
– Друг? – удивился Николай, – но ведь раненый Григорий в Сибири?
– Да, но сегодня утром принесли от него письмо. Я приложила письмо к колену бэби, и опухоль спала буквально на глазах.
Император глубоко и облегчённо вздохнул, подошёл к супруге, обнял, нежно поцеловал в щёку.
– Как там Григорий? – словно извиняясь, спросил он.
– Ты же знаешь, после того как эта сумасшедшая ударила его ножом, я послала к нему лучших врачей, и он пошёл на поправку. Напрасно ты его отослал…
– Надо было прекратить эти мерзкие наветы, Аликс. И помнишь, он говорил, что, если будет убит человеком из народа, то с нашей семьёй и империей всё будет в порядке. Он выжил… – император задумался, по привычке повернувшись к окну, за которым томилось крымское лето.
