Loe raamatut: «Романовы. Преданность и предательство», lehekülg 3
Александра Фёдоровна даже удивилась:
– Ты жалеешь, что он выжил?
– Нет, что ты, дорогая. Слава Богу, что он выжил. Просто… теперь надо ждать чего-то другого. Я порой вспоминаю предсказания Авеля и… Серафима…
И всё же Александре показалось, что муж не очень-то рад тому, что тобольский старец выжил.
– Возьми. Это письмо тебе, – она протянула императору конверт, на котором было заметно коричневое пятно. – Это его кровь. Наверное, поэтому письмо помогло маленькому…
Николай Александрович покрутил конверт в руках:
– Странно, обычно он пишет тебе.
– Да. Это так. Но сегодня письмо тебе. Я не читала.
Николай вдруг улыбнулся:
– Ты же знаешь, я плохо разбираю его почерк. Прочитай ты, вслух.
Но Александра Фёдоровна отстранилась:
– Тот, кто доставил письмо, сказал, что это письмо лично тебе. Только тебе.
Николай задумчиво взял конверт в руки, посмотрел сквозь него на свет, словно пытался понять, что там внутри. Александра Фёдоровна коротко его поцеловала и вышла из кабинета. Заглянул Чемодуров, но остался за дверью…
* * *
ИЮЛЬ 1914 ГОДА. ЛОНДОН
КАБИНЕТ ШЕФА МИ-6 М ЭНСФИЛДА КАММИНГА
Напротив девственно чистого стола шефа британской разведки разместились Брюс Локхарт (Роберт Гамильтон) – генеральный консул в Москве, и Освальд Райнер – один из лучших агентов, связанный узами дружбы и даже более того с князем Феликсом Юсуповым, знакомством с великими князьями Кириллом, Борисом и Андреем Владимировичами и Дмитрием Павловичем.
– Значит, господа, вы уверены, что Россия точно вступит в войну против Австро-Венгрии после нападения Габсбургов на Сербию? – ещё раз переспросил Камминг.
– Безусловно, – кратко ответил Локхарт.
– Хотя надо учитывать влияние этого сибирского сумасшедшего, Распутина, который имеет огромное влияние и почитателей при дворе, словно он главный жрец, – посчитал нужным добавить Райнер. – Но в данный момент он нейтрализован. Мало того, что ему запрещено появляться в Петербурге, он тяжело ранен.
– В случае его появления в Петербурге он должен быть нейтрализован полностью, – Камминг внимательно посмотрел на подчинённых, – нам не нужна его агитация за мир и прогерманские пророчества.
– Нас заботит другое, – заметил Локхарт.
– Слушаю вас, Роберт, не тяните… – перевёл на него нервный взгляд Камминг.
Какое-то время Локхарт собирался с мыслями, потом заговорил:
– То, что знаем мы, знают и в кабинетах Вильгельма. Русским даже не надо платить за информацию. Они выбалтывают сведения о состоянии войск, возможностях мобилизации… просто так… за рюмкой водки. И делают это самые приближённые к императору люди.
Камминг удовлетворённо откинулся на спинку кресла:
– Что ж. Как раз это нас устраивает. Значит, кайзер знает, что ему грозит война на два фронта. Это, повторяю, нас устраивает. Освальд, не оставляйте ваши наблюдения за этим старцем… И ваша связь с князем Юсуповым, я думаю, вы понимаете, важна для нас. Хорошо, что вас связывают не только дружеские чувства…
Райнер заметно смутился:
– С февраля в наших отношениях есть определённые сложности, связанные с женитьбой Феликса на племяннице русского императора Ирине Александровне. Она прекрасна…
Камминг незаметно ухмыльнулся:
– Так используйте и её. Я думал, у вас будет больше проблем из-за ревности князя Дмитрия Павловича, которого тоже нужно и можно использовать. Мне учить вас элементарным методам нашей работы, Освальд?
Райнер мгновенно напрягся:
– Нет, сэр. Я всё понял.
Камминг, который, было, с наигранным подозрением наклонился в сторону Райнера, снова расслабился и отвалился обратно. Ещё раз посмотрел каждому из собеседников в глаза и, не подводя никакого итога, объявил:
– Более не задерживаю, господа. У меня ещё встреча с премьер-министром…
* * *
ИЮНЬ 1914 ГОДА. ПАРИЖ
Париж всегда безмятежен, но особенно безмятежен накануне любых войн, катастроф и катаклизмов. Он по-другому не может, там по-другому нельзя. У всякого приезжающего туда возникает чувство, что парижане живут в состоянии перманентного праздника жизни, даже если хмурыми идут утром на нелюбимую работу. И подобное состояние заразительно, независимо от того, носителем какого языка и какой культуры является гость европейской столицы. Сегодня бал, а завтра штурм Бастилии, потому сегодня Гранд-Опера, а завтра гранд-война… Почему-то разучившиеся воевать со времён Наполеона французы априори считают себя победителями всех и вся. И Парижу нет никакого дела до того, что сейчас в окно на него смотрит потомок Александра Благословенного, казаки которого сто лет назад пили шампанское на Монмартре.
Впрочем, великий князь Михаил Александрович тоже об этом не задумывался. Да и какой прок размышлять о военных победах предков, когда Париж и так тебе открыт, рядом молодая любимая жена, из-за которой ты, собственно, и обретаешься в Париже, а не в Петербурге или Москве, а также верный друг Джонни – Николай Джонсон.
Потому и не смотрел в окна на беспечных парижан Михаил Александрович, а музицировал в четыре руки с Джонсоном на рояле в гостиной. Они разыгрывали новую песню, которую он сочинил намедни для своей возлюбленной.
Натали слушала её с благодарностью, но с какой-то затаённой грустью в глазах. И когда в соседней комнате заплакал на руках няни маленький Георгий, похоже, даже обрадовалась, что ей не надо выслушивать этот концерт до конца. Улыбнулась, извиняясь, и удалилась в спальню сына.
Михаил и Николай переглянулись: музыка, даже если это вариант серенады, бессильна против женских капризов и тем более инстинкта материнства.
Михаил вспомнил утренний разговор в постели. Он пытался проявить к спящей красавице утреннюю нежность, а она вдруг резко повернулась к нему, будто и не спала, а мучилась всю ночь этим вопросом:
– Наше изгнание когда-нибудь закончится?
Михаил от неожиданности даже отпрянул, с трудом собрался с мыслями, сказал уже не раз повторённое:
– Когда-нибудь, да, брат меня простит, – великий князь подумал и добавил, – Ната, если бы отец был жив, он бы меня… проклял.
Наталья резко сменила гнев на милость, поднялась на локтях, дежурно чмокнула его в небритую щеку:
– Прости, я люблю тебя. Мне всё равно где и как, лишь бы с тобой. Просто иногда становится за тебя обидно…
Михаил обречённо вздохнул. Сел на краю кровати спиной к жене.
– Всё будет хорошо, вот увидишь, Ники полюбит и тебя, и Георгия, – сказал он.
«Ники, может, и полюбит, – подумала Наталья, – но эта Аликс, урождённая принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская… Уффф… И не запомнишь… С русским отчеством куда как проще! Но эта точная, как деталь немецкой машины, Аликс, в душу которой вместо керосина-бензина залили русского огня, не примет она в свой круг какую-то там Наталью Сергеевну, бывшую жену аккомпаниатора в театре, а затем жену поручика в полку кирасир, состоящую теперь в третьем по счёту браке, и уж точно никогда не примет Георгия, имея на руках собственного тяжелобольного сына-наследника. Да удостоит ли она хотя бы разговором?!»
– Всё будет хорошо, – повторил ей шёпотом Михаил.
«Да и твой любимый Ники, – продолжила размышлять Наталья Сергеевна, – он если и примет меня с моим никудышным происхождением, то вряд ли простит два предыдущих расторгнутых церковных брака. Ему же непонятна третья любовь с первого взгляда. Он же такой правильный, показательный христианин. Он император…»
Наталья Сергеевна, ставшая теперь Брасовой, взяв фамилию по названию имения своего третьего мужа, с детства росла избалованной и знавшей себе цену девочкой. Она очень быстро поняла, что красота может приносить весьма значительные дивиденды, а мужчинами можно и нужно владеть и управлять. Мужчины буквально сходили с ума от исходящих от Натальи Сергеевны флюидов, что и произошло мгновенно с Михаилом Александровичем, который увидел жену поручика Вульферта на встрече в полку. И она с первого взгляда тоже испытала взрыв чувств к статному высокому красавцу, а заодно осознала возможность своего нового головокружительного взлёта. Другого такого шанса судьба ей бы не предоставила. А потом был бессмысленный вызов Михаила Александровича на дуэль от Вульферта, их долгий и непростой разговор, в котором великий князь как мужчина мужчине пообещал поручику жениться на Наталье. И женился… Но уже после рождения Георгия. Венчались они тайно в маленькой церкви святого Саввы в Вене, священник которой согласился совершить таинство, а сторож с женой стали восприемниками. Вот только взлёта в высший свет у Натальи Сергеевны не получилось. Не только Романовы её не признали, но и, как ей казалось, секретарь великого князя принял её с подозрением. Хотя Николай Николаевич – добрый Джонни, в отличие от многих, после их венчания остался верен своему другу. Хотелось ли Наталье Сергеевне блистать в высшем свете? Да она просто была уверена, что для того и рождена. Любила ли она Михаила Александровича? Да, любила, но это вовсе не мешало ей устраивать ему истеричные сцены и манипулировать мужем. Он же и дня без неё прожить не мог и всякую разлуку воспринимал как тяжёлое бремя…
Пожалуй, они оба были беззаботно счастливы только в поместье Невборт под Лондоном, где поселились в сентябре 1913 года. Ранее оно принадлежало вице-королю Индии. Огромный дворец 1591 года постройки за три тысячи фунтов стерлингов. И Тата – дочь Натальи от первого брака, а теперь приёмная дочь Михаила сначала пугалась дворецких и лакеев, а потом радостно носилась с маленьким Георгием по просторным залам, с портретов на стенах которых взирали на них родовитые, но незнакомые британцы. Величественные гобелены в анфиладах сопровождали их бег, а они едва успевали огибать подставки с дивными восточными вазами…
А ещё были Австрия, Норвегия и конечно же Франция…
* * *
Завтрак в Париже – это не всегда хруст французской булки. Овсяная каша то ли по-русски, то ли по-английски тоже случается. Особенно, когда надо её есть за компанию с ребёнком, превращая завтрак в игру. И только когда няня увела четырёхлетнего Георгия на первые занятия с кубиками и буквами, Михаил Александрович попросил себе долгожданный кофе.
Отсутствием няни и Георгия снова воспользовалась Натали. Может, настроение у неё такое было сегодня?
– Четыре года мы ждём, когда император разрешит вернуться на родину своему брату, который его любит. А он ведёт себя так, словно ты и не брат ему, – Наталья «перевернула граммофонную пластинку на другую сторону».
Михаил Александрович уже привык к периодичности этих нудных разговоров. В этот раз он пожалел только, что Джонни не завтракает с ними. Джонсон умел обрывать эти разговоры, переведя тему, причём делал это мастерски – так, что Наталья оказывалась в центре внимания со своими красотой и умом. И она легко велась на эту мужскую уловку, потому что это и были два главных её достоинства.
Михаил глотнул кофе. Ответил выверенно и спокойно:
– Он ведёт себя так, как должен вести себя российский император. Потерпи, Натали, тучи над миром сгущаются. Да, он лишил меня всех званий и прочих сословных привилегий, но сражаться за родину он мне не запретит. Вот увидишь, он ещё признает Георгия своим племянником.
Похоже, в этот раз удалось переключить разговор и самому Михаилу. Наталья заметно напряглась.
– Ты думаешь, война всё-таки будет? – она посмотрела в окно, откуда доносились французская песня и посвежевший после ночного дождя дух старых платанов. За окном войной и не пахло.
– Это может показаться странным, но отсюда даже виднее, что война совсем рядом. И это не противоречия между державами ведут к ней, это… – Михаил подбирал слова, покусывая губы… – это какие-то страшные, дьявольские силы, которые всегда остаются в тени, за кулисами, в то время как на авансцене сражаются и умирают миллионы. Ники тоже говорил об этом…
Наталья Сергеевна едва заметно поморщилась при упоминании семейного имени императора и перебила супруга:
– Может быть, тебе стоит написать Марии Фёдоровне? Может быть, она повлияет на старшего сына?
– Она с самого начала на стороне Ники. Если вообще тут есть чья-то сторона. И они оба правы. Прошу тебя, Натали, – Михаил отставил чашку с кофе, подошёл к супруге, встав за спиной, нежно положил ей руки на плечи, – прошу, потерпи немного. Военные предчувствия меня не радуют, но это наш шанс вернуться в Россию. Вот увидишь, и лето не кончится…
Наталья театрально вздохнула, а это она умела делать так, что мужчины всех возрастов и сословий мгновенно забывали обо всём остальном, кроме того, что перед ними красивая женщина, обладающая каким-то колдовским обаянием. Она послушно закрыла своими ладонями руки Михаила. Но, скорее, это был покровительственный жест. Им пора было возвращаться в Лондон.
* * *
НАЧАЛО ИЮЛЯ 1914 ГОДА
РАСПОЛОЖЕНИЕ КРЫМСКОГО ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА КАВАЛЕРИЙСКОГО ПОЛКА
– Вот увидишь, дорогая моя, там будет очень интересно, – убеждала Александра Фёдоровна Анну Вырубову, сидя на заднем сидении «Серебряного призрака», как прозвали выпущенный специально для особых персон «Роллс-Ройс».
– Я знаю, почему государыня любит посещать этот полк, – улыбнулась в ответ Анна Александровна.
Анна Васильева, что сидела на переднем сидении рядом с водителем, зачарованно молчала, погруженная в созерцание крымских красот.
Ну как было не знать любимой подруге и фрейлине, что именно этот полк был удостоен чести встречать и сопровождать невесту цесаревича Николая принцессу Гессен-Дармштадтскую. Теперь полк носит её имя.
– Я даже награждала нескольких отличившихся офицеров и солдат, – совсем как девочка похвасталась Александра Фёдоровна.
Автомобиль остановился у палаточного лагеря. Казаки Конвоя, что сопровождали его, спешились. Браво спрыгнул с коня и Арсений Орлов, подошёл к всезнающему Алексею Пилипенко, который, в отличие от него, бывал здесь уже не раз.
– Надолго мы здесь?
– Ежели как обычно, то до обеда. Учения для государыни делают как в театре. Любо поглядеть.
– Показательные, – подсказал своему огромному напарнику Орлов.
– Ага…
Не успели ещё государыня и фрейлина выйти из машины, как командир полка полковник Дробязгин был уже перед ними и, вскинув к фуражке руку, докладывал:
– Ваше Императорское Величество, Крымский кавалерийский полк имени государыни Александры Фёдоровны проводит плановые показательные учения!
– Вольно, – с дружелюбной улыбкой остановила его Александра Фёдоровна. – Проводите нас, Сергей Аркадьевич, куда-нибудь в тень, чтобы мы могли наблюдать за вашими бравыми гвардейцами.
– Всё уже готово, – полковник указал на скамейку в тени деревьев на краю «ристалища» и позволил себе предложить государыне руку для опоры, которую та приняла, взяв Дробязгина под локоть.
Улыбчивый до поднявшихся на щёки огромных пушистых усов вахмистр принёс холодного лимонада, как только три женщины уселись на скамейку, а за их спинами выстроились Орлов, командир полка и чуть поодаль Пилипенко. Кавалеристы между тем преодолевали препятствия и умело разрубали на скаку тыквы, насаженные на шесты вдоль нескольких скаковых дорожек. Это действительно смотрелось красиво, отчего Дробязгин не удержался и прокомментировал:
– Вряд ли кто-то ещё так сможет, – глядя, как молодой корнет Марков по ходу движения коня рубит налево и направо тыквы, не пропустив ни одной.
Александра Фёдоровна притворно усомнилась, хитро прищурившись:
– Так ли уж?
– Ну, думаю, мало найдётся таких умельцев… – скромно ответил полковник.
Императрица повернула голову к Орлову:
– Арсений Андреевич, сможете?
Орлов встрепенулся, не ожидая такого вопроса. Пожал плечами:
– А зачем, Ваше Величество? У нас другие задачи. Ну, если вы позволите и вас не напугают выстрелы… – достал наган из кобуры. – Вы позволите? – отошёл немного в сторону, чтобы не напугать, не оглушить женщин.
– Интересно… – согласилась на эксперимент Александра Фёдоровна.
– Отзовите гвардейцев, господин полковник, – попросил Орлов.
Когда линия огня освободилась, с приличного расстояния Орлов стал расстреливать тыквы из револьвера, так что они разлетались и падали, пока у него не закончились патроны в барабане. С особым восхищением за этим действием наблюдала Анна Васильева. Закончив, Орлов театрально дунул в дымящийся ствол с хитрой улыбкой: мол, знай наших.
– Вот так, Ваше Величество.
Было понятно, что с такого расстояния из нагана даже просто попасть в тыкву очень сложно.
Дамы зааплодировали. Восхищённая Вырубова воскликнула:
– Браво, Арсений Андреевич. Не зря Спиридович хвастает, что у него служат лучшие люди.
Пилипенко не удержался и пробурчал за их спинами:
– Нехитрое дело – тыквы рубить…
Дробязгин оглянулся на телохранителя:
– А вы, любезный, чем похвастать можете?
– А мы не хвастаем, нам чего хвастать. Мы рубим чего под руку подвернётся, – Пилипенко угрюмо посмотрел на поленницу кругляша рядом с палатками.
Дробязгин перехватил его взгляд:
– Чего под руку подвернётся? Что ж… а ну-ка покажите нам, как рубить надо.
Он кивнул солдатам, и те, быстро сообразив, поставили на стол перед казаком огромный кругляш.
Пилипенко сначала перекрестился, затем вынул из ножен шашку. Увидев необычное оружие, полковник изумился:
– Что за клинок такой огромный?
– Это у них семейная реликвия. От деда ещё к вахмистру перешло. Кылыч турецкий. Под великана кован, – негромко пояснил Орлов.
Казак между тем оглянулся на императрицу: можно? Та одобрительно кивнула. Мгновенно сверкнул в его руках трофейный дедовский кылыч, и полено распалось на две равные части. Но под силой такого удара подломились и ножки стола, так что он рухнул. Пилипенко снова оглянулся, теперь уже виновато: мол, простите, насчёт стола не рассчитал…
– Ну, тут силища какая… Что тут скажешь? – признал мастерство вахмистра Дробязгин.
– А у вас разве таких силачей нет? – подыгрывая Конвою, спросила Александра Фёдоровна.
– Н-ну… даже не знаю… Ваше Величество… – растерялся полковник.
– Вы позволите, Ваше Величество? Обратиться к Сергею Аркадьевичу? – подал голос стоявший неподалёку корнет Марков.
– Да, конечно, – с интересом посмотрела на него государыня.
– Что у вас, корнет? – с осторожным недовольством спросил Дробязгин.
– Штабс-ротмистр Седов мог бы кое-что показать.
Дробязгин недоверчиво согласился:
– Что ж, пригласите его сюда. Насколько я знаю, он у нас больше по части молитвы, о спасении души поговорить…
– Разве это плохо, Сергей Аркадьевич? – возразила императрица.
– Никак нет, Ваше Величество, но в бою… знаете ли…
Седов прискакал буквально через минуту. Спешился в нескольких шагах. Подошёл, низко поклонился императрице, кивнул остальным дамам, козырнул командиру и Орлову. Дробязгин спросил:
– Николай Яковлевич, тут корнет Марков убедил нас, что вы можете показать себя как, простите, рубака. Не соизволите ли порадовать государыню?
Седов звякнул шпорами:
– Сочту за честь. Но… право, я не мастер пеньки рубить, – с улыбкой посмотрел на Пилипенко, – я, скорее, ювелир. Нужен платок.
– Что? – изумился Дробязгин.
Вырубова поняла быстрее и протянула ротмистру платок:
– Вот, пожалуйста…
– Благодарю, Анна Александровна, – с полупоклоном ответил Седов, принимая белый кружевной квадрат. – Сергей Владимирович, не сочтите за труд ассистировать, – обратился он к Маркову, передавая ему платок.
– С удовольствием, – корнет с улыбкой и платком в руках вскочил в седло.
Оба офицера отъехали в сторону. Марков лёгким, почти грациозным движением подбросил расправленную ткань платка вверх. Седов же сделал два молниеносных взмаха саблей, после чего все увидели, что на землю падают уже четыре платка – четыре правильных квадрата белой ткани.
– Ах! – распрощалась с платком Вырубова.
– Уххххх! – не удержался – подивился такой работе Пилипенко, – точно, ювелирная работа. Так я не могу. Жаль, Тимофея с нами нет, он бы, пока они падали, ещё четыре ровные дырочки в них сделал из нагана…
– Благодарю вас, Николай Яковлевич. Удивили, – поблагодарил Седова командир. – Не знал, что у вас такие… ювелирные навыки…
– Позвольте продолжить занятия с нижними чинами? – скромно спросил штабс-ротмистр.
– Да, конечно, продолжайте, Николай Яковлевич, – как-то не по-военному ответил Дробязгин, всё ещё находившийся под впечатлением от увиденного. Потом, чуть склонив голову, обратился к Александре Фёдоровне:
– Ваше Величество, позвольте пригласить вас на скромный офицерский обед в нашем полевом штабе.
Императрица и фрейлина переглянулись.
– Почему нет? – согласилась за всех Александра Фёдоровна.
* * *
ИЮЛЬ 1914 ГОДА
ТЮМЕНЬ. ТЕКУТЬЕВСКАЯ БОЛЬНИЦА
На кровати в отдельной палате лежал раненый Григорий Ефимович Распутин. После удара ножом, который ему нанесла истеричная Хиония Гусева, Распутин некоторое время находился между жизнью и смертью. Так ему отомстил изгнанный из Свято-Духова монастыря иеромонах Илиодор, который от обиды даже с Церковью порвал. Вот он и пел в уши одержимой Хионии о лжепророке Григории и обесчещенных им девицах. Она за них и отомстила, пырнув Распутина ножом. Он ещё успел, защищаясь, огреть её оглоблей, но потом, уже по пути в больницу, потерял сознание. Умирающего Григория повезли в ближний к Покровскому город – Тюмень. И будь он просто крестьянином села Покровского, он, скорее всего, умер бы, но Мама, как ласково и почтительно называл Григорий императрицу, прислала к нему лучших врачей. Григорий выжил, хотя был ещё очень слаб.
Он слушал шелест ветвей в парке за окном, когда к нему подошёл врач с газетой. Молча показал ему первую полосу, где сообщалось об убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги, об австрийском ультиматуме Сербии, о мобилизации, объявленной в России и Германии. Распутин с гневом в глазах попытался сесть на кровати, но со стоном откинулся назад.
– Что вы! Что вы, Григорий Ефимович! – испугался доктор. – Так нельзя! Мы столько времени вас выхаживали! Столько операций!
Распутин простонал, потом уже чётче сказал:
– Я же предупреждал… Всё, теперь ужо война. Страшная война…
– Будем уповать на волю Божью и славное российское воинство, – пытался выглядеть рассудительным врач.
Распутин метнул на него гневный взгляд:
– Что ты знаешь о воле Божьей?! Нельзя ныне России воевать…
Доктор потупился, не решился прекословить, сказал другое:
– Господин Дэвидсон, журналист, что сопровождал вас, просится проведать. Англичанин…
Распутин снова поднялся на локтях:
– Пошли это господина к английским бесам, которые послали его ко мне! Англичанам только и надо, что втянуть нас в эту войну да обо мне какой пасквиль написать. Нам за них воевать… лучше запиши за мной для телеграфа в Петербург…
Снова обессиленный упал на подушку. Врач взял лист бумаги и карандаш, приготовился записывать, но Распутин впал в беспамятство.
* * *
В предвечернее время, когда солнце будто гасило себя на западной границе неба и моря, в Ливадийском дворце, напротив, жизнь оживлялась. Отступившая жара уплывала вслед за солнцем прелым неторопливым воздухом, растворялась в объятьях нежного бриза.
В такие часы Ольга предпочитала общение с дневником или книгой, а Татьяна писала письма.
Порой Ольга подолгу смотрела на сестру, которая в задумчивости по-детски прикладывала к губам обратный край перьевой авторучки, словно на этом кончике скапливались ускользнувшие мысли. Ольга украдкой улыбалась, без насмешки, с любовью.
– Пишешь Александру? – спросила она.
– Да. Знаешь, в письмах он очень… – подбирая слово, – очень нежный. Верится, что он в меня по-настоящему влюблён.
– А ты? – как можно ненавязчивее подкралась старшая сестра.
– Мне кажется, я тоже… – Татьяна даже нахмурилась, определяя качество влюблённости, точно это было какое-то математическое решение.
– Кажется? – прикусила губу Ольга.
– Он милый. И… папа напоминает, что он православный, это ведь важно? – словно спросила у старшей сестры.
– Да, конечно, это очень важно… – успокоила Ольга.
– Карлуша тоже православный, но вы с папой ему отказали.
Ольга глубоко вздохнула. Уж в который раз сестра поднимала эту тему.
– Я не хочу уезжать, тем более в Румынию. Я вижу себя только в России. Лучше я вообще не выйду замуж.
Татьяна беззлобно и понимающе прояснила, скорее, для самой себя:
– Ты всё никак не можешь забыть Воронова. Я тебя понимаю, Оленька, очень понимаю. Я даже завидую. Тебе Бог послал настоящую любовь.
Ольга смущённо опустила глаза, перевела разговор на другую тему:
– Таня, но ведь и вы с Александром на балу так смотрели друг на друга, а потом так танцевали… Мы все видели эту вашу… увлечённость, – она остереглась произнести слово «любовь».
Татьяна закатила глаза. Потом даже зажмурилась. Да, она помнила этот волнующий танец.
* * *
Январь 1914 года. В зале Зимнего дворца, где проходили малые зимние балы, на званый ужин по поводу сватовства сербского принца к Татьяне собрались, кроме семьи императора, сербский король Пётр с сыном Александром, министр иностранных дел Сазонов, посол Сербии в России Никола Пашич, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, сёстры императора Ксения и Ольга Александровны, великий князь Николай Николаевич с супругой, черногорской принцессой Анастасией, дочь сербского короля Елена с мужем князем Иоанном Константиновичем, премьер-министр России Владимир Николаевич Коковцов… У присутствовавших возникало ощущение, что на сербском здесь говорили даже больше, чем на русском. Особенно много болтали Анастасия и Елена.
Николай Александрович, как и его отец, балов не любил. И традиция эта чем дальше, тем больше уходила в екатерининское прошлое. Но в этот раз случай был особый: договорённость о помолвке сербского принца Александра с великой княжной Татьяной. И оба монарха единой веры с надеждой и нескрываемым удовольствием наблюдали за танцем Александра и Татьяны…
А те никого и ничего не видели. Они и музыку едва ли слышали.
– Вы очаровательны, Ваше Высочество… – чуть склонившись к плечу Татьяны, буквально в её тёмные локоны прошептал Александр.
Татьяна улыбнулась:
– А давайте без титулов, Ваше Высочество?
Александр с улыбкой согласился:
– Давайте. По имени?
– По имени.
И они мгновенно стали ближе, закружились в танце, уже совсем по-другому глядя друг другу в глаза. А Ольга смотрела на них с радостью и лёгкой завистью.
Спустя полгода, во время войны, Александру и Татьяне оставалось только писать друг другу нежные письма. Причём у сербского принца они были искренними и горячими, а у Татьяны Николаевны более сдержанными. Но письма обоих были полны надежд…
* * *
– Девочки! Мы с Машкой приглашаем вас в театр! Алёша тоже будет играть! – прозвенел на всю комнату голос ворвавшейся Анастасии. – Даже Джой будет играть! – сообщила Анастасия о любимом спаниеле Алексея.
Татьяна встрепенулась, посмотрела на Ольгу, которая сделала вид, что погружена в свой дневник. Но обе знали, что отказать Анастасии и Алёше они не могут.
* * *
Император в этот вечер сидел у открытого окна с письмом Распутина в руках. Он был явно озадачен и даже опечален. Лёгкий стук в дверь заставил его встрепенуться, отозваться. Дверь уверенно открылась, и на пороге показался Спиридович, озадаченный, судя по виду, не менее государя.
– Позвольте, Ваше Величество?
– Входите, Александр Иванович.
– Депеша из охранного отделения… От Петра Ксенофонтовича, – пояснил своё появление начальник дворцовой полиции. Его явно коробила просьба начальника Петроградского охранного отделения доложить государю о делах, касающихся Распутина.
Николай с некоторым раздражением, что его отвлекли, спросил:
– Что там?
– Гермоген, Ваше Величество, опять Гермоген. Теперь он предсказывает войну и её печальные последствия для России. С тех пор как его отставили от Синода, он никак не может успокоиться. И проклинает Григория Ефимовича…
Государь ещё больше погрустнел, словно ему донесли о старом споре близких родственников.
– А ведь когда-то сам привёл во дворец Григория, – вспомнил о Гермогене государь. – А потом вот разочаровался, испугался его влияния, хотя при дворе Распутин всегда вёл себя более чем скромно.
Гермоген выступил в печати и в Синоде также и против Елизаветы Фёдоровны, которая предлагала ввести чин диаконис в Русской Православной Церкви. Тут уж император с епископом был согласен.
– Это у них взаимно. Вот что, Александр Иванович, передайте Петру Ксенофонтовичу, пусть Гермогена оставят в покое. Бог ему судья. Он точно не враг России и точно не мой враг. А о войне говорят все. Генерал Брусилов, к примеру. Полагаю, у Петроградского охранного отделения есть дела поважнее, чем следить за епископом. Что-то ещё?
Спиридович был несколько удивлён такой реакцией императора, поэтому продолжил уже без служебного рвения:
– В связи… ну… я попросил без вашего ведома усилить охрану яхты «Штандарт», ввёл дополнительные посты вокруг дворца, намереваюсь также…
Император негромко, но твёрдо перебил его:
– Александр Иванович, я не сомневаюсь: всё, что вы делаете, правильно и необходимо. Впредь можете мне об этом даже не докладывать. И, – Николай несколько задумался, внимательно посмотрел на Спиридовича, – вы должны, наконец, простить себе смерть Петра Аркадьевича. Всего предусмотреть невозможно. Просто невозможно…
Спиридович опустил глаза. Любое упоминание об убийстве Столыпина причиняло ему боль, которую он не мог скрыть.
– Благодарю, Ваше Величество. Разрешите идти?
– Идите, Александр Иванович, Бог в помощь…
14 июля Николай Александрович написал короткое письмо министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову:
«Сергей Дмитриевич,
Я вас приму завтра в 6 час.
Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени, сообщаю её вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией? Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых событий.
Попробуйте сделать этот шаг сегодня – до доклада, для выигрыша времени. Во мне надежда на мир пока не угасла.
До свидания.
14 июля 1914 г.Николай».
Надежда в душе русского императора действительно ещё теплилась… Видит Бог, император России не хотел войны.
* * *
Вечером вся семья и свита были на службе в Крестовоздвиженской церкви. В притворе замерли в камень два «атланта» – Пилипенко и Ящик. Алёша в этот раз стоял рядом с явно скучавшим на службе Деревенько, а не с родителями, и часто оглядывался на «личников», которые по огромности своей шумно дышали, и наследнику казалось, что они задуют все свечи на кандилах. Протоиерей Александр, напротив, сегодня был негромок. Но в этой негромкой службе чувствовалась какая-то тревожность. Казалось, именно она выступает капельками пота на высоком лбу священника. И вдруг, когда отец Александр стал произносить: «Победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу на сопротивныя даруя», голос его возвысился и буквально заполнил собой всё пространство храма. Находившийся в глубоком молитвенном состоянии император вздрогнул, с интересом посмотрел на духовника, потом чуть наклонился к стоявшей по левую сторону Александре Фёдоровне, и она склонила в ответ голову к нему, потому как была чуть выше.
