Loe raamatut: «Любочка…», lehekülg 2
Почему-то все молчали, никто из детей не плакал. Сколько мы ехали, я не знаю, часов ни у кого не было, но все уже начали замерзать. Машины остановились и, когда открыли тенты, я увидела, что на улице опять ночь. Нас всех спустили с машины, и повели к какому-то длинному зданию, тот же в телогрейке сказал:
– Сегодня спите здесь.
Уже всем было всё равно, где спать, настолько все устали. Это был, какой-то длинный амбар, на полу лежало сено, в углах стояли две бочки с водой. Все бросились к воде, так как очень хотелось пить. Сначала была суматоха, но потом всё успокоилось. Мы обнялись с Любочкой, и я сказала ей, что мне кажется, что это самый ужасный день в моей жизни. Как же я ошибалась!
Наступило утро. Дверь амбара открылась, и зашло сразу несколько человек. Они приказали быстро вставать и выходить без вещей на улицу. Нас толкали и подгоняли. Когда я вышла из амбара, то пришла в ужас. На улице, вдоль всего амбара, стояли люди одетые в военную форму с собаками, они переговаривались и смеялись, глядя на нас.
Все женщины начали кричать, хватали детей и пытались куда-то бежать, но тут над головами прострекотала автоматная очередь, и наступила тишина.
Из шеренги немцев вышел один офицер и на чуть картавом русском языке сказал нам, что мы попали под защиту немецких войск, и что, когда война закончится, нас всех отпустят. Сейчас они предоставят всем работу, жильё и еду. Но для начала всех детей осмотрит врач, а для этого их отведут в здание больницы.
Я же в это время осматривалась по сторонам. Мы находились на огромной территории, огороженной высоким забором из колючей проволоки, рядом с нашим амбаром-бараком стояло ещё несколько десятков таких же. За забором с одной стороны был лес, с другой – огромное белое поле, которому не было видно края. Я ещё не знала такого слова, но это был концлагерь.
Наши мамы это уже поняли, их глаза были полны ужаса и боли. Они же сами, по своей воле, приехали сюда с детьми. То, что происходило дальше, рассказывать больно. Детей хватали и ставили в отдельную колонну, женщины кричали, кусали за руки немцев. Те в ответ били их прикладами и ногами в тяжёлых сапогах. Наша мама схватила нас в охапку и почему-то начала нам говорить:
– Запомните, ваша фамилия Сябро, вы из станицы Щетово, вашего папу зовут Захар. Раечка, запомни-и-и-и-и-и-и-и! – это уже был крик. Крик беспомощности и обречённости.
Рядом с нами стояла наша соседка, она держала своих троих детей и кричала:
– Не отдам, убивайте, не отда-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-м!
Стоявший рядом с ней немец достал пистолет и выстрелил… Он выстрелил не в соседку, а в её старшего сына, а потом – в дочь, а потом – в неё… Самому младшему ещё не было и года, он упал с рук матери и пополз. Немец взял его за ногу и понёс к отдельно стоящим детям, и кинул его им в ноги. Потом наставил пистолет на следующую мать, держащую своих детей, и она разжала руки....
