Loe raamatut: «Оргия Праведников: больше, чем музыка. Авторизованная биография», lehekülg 3

Глава 2
Бурков шаманит

Итак, под чутким (и в высшей степени дзен-буддийским) руководством Лёши Буркова я начал штурмовать основы игры на гитаре. Это не мешало отдельно мне и Максиму регулярно мучить мои четыре аккорда (я считал их великими) и строить из себя прожженных рокеров с миллиардами фанатов, которые бьются в экстазе в преддверии нашего мирового турне. В реальности из всех участников истории на эту роль тянул только Бурков, который уже много лет успешно совмещал функции гитариста и музыкального продюсера в «Оргии Праведников».

Если с гитаристом все понятно, то про музыкального продюсера стоит рассказать поподробней. Музыкальный продюсер – это человек, который отвечает за качество звучания альбома и следит, чтобы процесс записи шел гладко. Каждый музыкант отдельно записывает свои партии, а продюсер все это сводит и приводит к общему знаменателю, чтобы альбом звучал как единое целое.

И у Буркова как продюсера это классно выходит, во многом потому что он, пожалуй, самый ответственный участник группы. Только Бурков может так методично копаться в кусочках звуков и никогда не откладывает сложные дела на потом.

Кроме того, довольно быстро выяснилось, что мой новый препод напрочь не переносит опоздания. Если ты договорился с Бурковым встретиться в семь, а сам приехал в 7:01, дело плохо. Он, может, и ничего тебе не скажет, но за тобой навеки закрепится ярлык безответственного человека. И хрен его потом снимешь. Свой я получил на первом же занятии, куда легкомысленно опоздал минут на 20. На мои извинения Бурков ответил, что все нормально и он все понимает. Но это «я все понимаю» как-то прозрачно намекало, что лучше так больше не поступать. Никогда. Поэтому с тех пор я стал приезжать на 20 минут раньше и терпеливо ждать начала урока у подъезда.

То, как проходили наши занятия, – вообще отдельная песня. С одной стороны, именно благодаря им я по-настоящему познакомился с музыкой. С другой, знакомство это вышло неожиданным, странным и по-своему уникально ебанутым. Мне описывали Буркова как максимально серьезного преподавателя, и я оказался не готов к тому, с чем пришлось столкнуться на классах.

Мы начали с основ. Не так. Мы начали с ОСНОВ. Настолько фундаментальных, что я не брал в руки гитару как минимум первые месяца два. Занимались мы гитарой один-два раза в неделю. Без гитары. И это было настолько странно, что я даже начал сомневаться, уж не наебывают ли меня.

Сами подумайте: я пришел учиться игре на электрогитаре, нормальный пацан (у меня даже комбик был). А мы тут сидим и час треплемся о высоком. Или по коленкам стучим – натурально, отстукиваем на ляжках какой-то мотив. Или вдруг меня заставляют петь. Я негодовал и постоянно давил в себе сильное раздражение.

Для меня до сих пор загадка, почему я вообще продолжал туда ходить. От электрогитары там, казалось, не было ни-че-го. Да, были какие-то разговоры про музыку – да даже не всегда про музыку, порой мы выходили на бесконечный пласт бесед о вечном. Что, кстати, неплохо сочеталось с уникальным умением Буркова говорить афоризмами. Даже не афоризмами. Вот он иногда что-то такое выдаст, после чего ты просто затыкаешься, потому что больше и сказать нечего.

Молчишь и думаешь, а Бурков ли это вообще был. Или сейчас через его ротовую полость вылетела чья-то фраза из другого мира, потому что ну не может выдать такую мысль человек, который сидит на кухне и, прицокивая, попивает чай. Я помню, он однажды так сидел и вдруг ни с того ни с сего говорит: «Человек волен выбирать только степень собственного страдания». Ни с того ни с сего. И ты сидишь и думаешь: «Блядь, ведь это же гениально!»

В этом весь Бурков. Он, может, и находится телом здесь. Возможно, он даже общается с тобой, показывает что-то. Может, даже делает что-то сложное и структурированное, но временами из его рта абсолютно будничным образом прорывается что-то настолько глобальное, что ты не понимаешь, как это происходит. Потому что человеческий рот просто физически слишком мал, чтобы пропустить через себя мысль такого масштаба.

Под эти глубокие размышления вслух прошли первые два месяца моего обучения: мы обсуждали, что такое ритм, как работает манипуляция сознанием, как развивалась музыка и откуда произошли разные инструменты. Зачем-то говорили о Шнитке. В общем, это были очень странные беседы. Да и ладно бы, если бы просто странные. Самое ужасное – эти уроки стоили денег. Для меня тогда гитара за 20 тысяч была вершиной инвестиции, на которую я согласился только ради того, чтобы стать великим рок-музыкантом. А тут каждый урок стоил по две тысячи рублей – и это за то, чтобы прийти, сесть пятой точкой на стул и поболтать о великом.

И хотя каждый класс заканчивался тем, что я говорил: «Все, я больше не могу», наши занятия продолжались. Я уходил не просто с ощущением того, что проебал деньги и полтора часа на тупые посиделки, нет. Я выползал из Бурковской квартиры выжатый как лимон, с коматозным, уставшим мозгом, в который запихнули невероятные мысли, которые просто не поддавались осмыслению.

Конечно, я немного преувеличиваю, когда говорю, что мы вообще гитару в руки не брали. Мы ее, может, и брали, но вместо того, чтобы играть, занимались странным шаманством. Включали метроном, слушали его и считали, сколько времени проходит между ударами. Еще мы работали с такими яйцами, набитыми гремящими шариками. Трясешь – они звучат. Называются шейкеры. Плюс работали над плавностью рук. Так что иногда по струнам я что-то бил, но чаще всего гитара лежала на коленях без дела. В общем, до риффов Metallica было далеко.

С этим было непросто смириться. Я изначально шел к Буркову с настроем на быстрый результат. Так себе и представлял, что все – пару месяцев-то позанимаюсь, набью руку, переиграю всю классику рока и пойду зажигать в заждавшийся меня «Олимпийский». А по факту все сложилось иначе. Эти два месяца я сидел в маленькой квартирке на Таганке и слушал, напитывался каким-то новым пониманием – мира, творчества, да и вообще того, что составляет суть музыки. Так бы оно, возможно, и продолжалось, если бы я не решил немного раскачать нашу философскую лодку и не пригласил Буркова в свой поэтический проект.

Глава 3
В «Раковине» с Руслановым и Калугиным

Как я уже писал, на момент знакомства с «Оргией Праведников» я занимался собственной группой. Я был из числа самоуверенных музыкантов, которые решили, что им не надо слушать чужое творчество – они и так все сами напишут, без вдохновений и давления авторитетов. Главное – это я, а до меня – хоть потоп. Все, что было до, обнуляется.

И вот я продолжал заниматься гитарой с Бурковым, репетировал с Максимом и одновременно пытался сделать что-то свое. Например, стихи писал – у меня даже лежало несколько готовых поэм. И на каком-то этапе я понял, что хочу положить их на музыку. Потому что люди все меньше читают, особенно поэзию. И вообще, поэзия – элитарный жанр, который не каждому доступен. В общем, я решил, будет здорово.

Меня также неплохо мотивировал пример моей хорошей знакомой и по совместительству известной поэтессы Ники Симоновой. Она как раз реализовала похожий проект. Правда, у нее это была видеопоэзия, а мне хотелось просто переложить поэмы именно на музыку.

Поэм было четыре – я даже сел и написал для них трек, который спустя пару миллионов обработок таки вошел в мой альбом. Называется «Раковина». Под этим же названием трек фигурировал в моих черновиках: я писал его под одноименную поэму Мандельштама. Конечно, это была всего лишь беглая зарисовка, но уже тогда вырисовывался клевый мотив – его не хотелось убивать, хотя и пришлось все сильно докручивать.

По мере работы над проектом я понял, что на озвучку полноразмерной поэмы меня, пожалуй, не хватит. Кроме того, это еще нужно хорошо прочитать. С этой мыслью я зашел на какой-то сайт и довольно быстро нашел диктора, который согласился с чувством, толком и расстановкой озвучить поэму. Я заплатил ему денег, он прочитал (эти записи до сих пор где-то у меня хранятся). Получилось… интересно. Выяснилось, что мой диктор – гордый обладатель редкого роботизированного тембра. Результат подозрительно напоминал ВКшного Бота Максима, если вы понимаете, о чем я: голос на записи звучал мертвее, чем пресловутая Siri, в десятку раз тупее «Алисы» и хуже, чем примерно все на свете. Казалось, что могло пойти не так: вполне живой чувак читает мои вполне живые поэмы. Но звучало это так, словно бесплатного бота заставили декламировать слоган супермаркета «Дикси» за углом. Это было максимально не то, чего я ожидал. Я сидел в полном ступоре. А делать-то что теперь?

К счастью, у меня был Бурков. И конечно же, я сразу пошел к нему советоваться: принес поэмы и объяснил суть проблемы – и музыку я писать не могу, и диктора у меня нет, и вообще все плохо. Но есть поэмы и большое желание сделать из них что-то классное.

Как это водится у Буркова, он прожег мои листки своим рентгеновским взглядом. Не знаю, как он это провернул – создалось ощущение, будто он их внимательно и не читал. Все дело заняло секунд пять. Сейчас я даже сомневаюсь, а принес ли я ему вообще распечатку. Но что-то он понял: зацокал языком, о чем-то задумался и сказал:

– О, я знаю, что мы с этим сделаем.

– И что же?

– Слушай, в каждой из наших песен [ «Оргии Праведников»] – по 200 дорожек. Если взять одну песню и выкинуть из нее, условно, 150 дорожек, то слушатели вообще не поймут, что это. Поэтому можно спокойно взять наш авторский материал, положить на него твои поэмы, а потом Калугин все прочитает – и будет бомба.

Мне, само собой, эта идея не понравилась. Ибо какого хера? Напишите мне новое. Сложно, что ли? Но спорить с Бурковым себе дороже.

– О’кей, какой план?

– Короче, есть Юра Русланов, Юрка наш, он клавишник, о котором мы говорили. Поехали к нему.

А я из всей группы тогда знал только Буркова. На тот момент я даже песен их не послушал. Все, что я знал на тот момент, что есть такая группа «Оргия Праведников» и Бурков в ней играет.

У «Оргии Праведников» есть две собственные студии: одна из них – на Электрозаводской, называется Just Studio. Эту студию ребята обустраивали годами: там стоит совершенно необыкновенная техника, и именно там записывались последние альбомы группы. Плюс это еще и небольшой бизнес-проект: там не только репетируют сами «праведники» и создают свою музыку, но и работают другие музыканты в свободное время. Например, туда приходили А4, Пурген, Дуняша Смирнова и еще пара-тройка не менее известных чуваков. Студия помогает группе немного подзаработать, хотя сложно сказать, насколько это прибыльно. Но не знаю, насколько «Оргию Праведников» вообще волнует прибыль.

У «праведников» также есть и вторая студия. До недавних пор она находилась в подвале, который Юра Русланов снимал неподалеку от своего дома, пока в 2019-м она полностью не переехала к нему в квартиру. Называется YUR Studio. Поскольку Юра преподает вокал и запускает сторонние музыкальные проекты, в YUR Studio царит постоянный движ: толпы учеников, отчетные концерты и прочие радости творчества. И вот в это место мы и отправились с Бурковым.

Там нас сразу же встретил Русланов. Если Бурков – это плотно сложенный человек, небольшой, но заполняющий собой все пространство, в котором ему явно еще и тесно, то Русланов – невероятно длинный, ну очень высокий человек. Не то чтобы тот был полной противоположностью Лёхе, но различия были на лицо.

Напоминаю, Юра – это тот самый главный любитель арт-рока, флейты и клавиш. При этом он не какой-то отлетевший или витающий в облаках, наоборот, Русланов кажется очень приземленным человеком. Просто у него, как и у всех участников «Оргии Праведников», довольно необычный взгляд на мир.

Так состоялось мое знакомство с Юркой Руслановым. Здесь я должен оговориться, что теперь Русланов – уже бывший участник «Оргии». Он покинул группу в конце мая 2021 года. Но 20 лет (на самом деле больше) работы в группе, начиная с самых истоков, – это вам не шутки, и в этой истории Русланову отведена значительная роль.

Но вернемся к нашему с ним знакомству. Мы рассказали Юре про наш план. Он прочитал стихи и говорит: «Ну что, давай собираться и пилить проект. Будешь сюда приходить и читать по какому-нибудь отрывку. В поэме это глава – все-таки лиро-эпическое произведение. Поэтому будем читать по главе, обсуждать и подбирать песни из нашего архива. И уже потом из каждой вычленять мелодию». Мне эта идея сразу понравилась.

Но нужно было прояснить один момент:

– А мы же хотели, чтобы это Калугин прочитал?

– Не, Калугина нужно звать только в конце. Сначала нам нужно собрать музыкальную основу, и только потом приглашать Калугина для начитки. А пока его нет, чтобы лучше ориентироваться по длительности композиции, читать буду я.

Я согласился, и мы начали работу. Как вы уже могли догадаться, процесс предстоял изнуряюще долгий, без шуток. Мы часами сидели на студии и обсасывали каждую главу. Я детально разбирал суть каждого фрагмента, а это невероятно сложно – объяснять свои стихи. Не халтурить, не упрощать до банального «идет бычок, качается», а пытаться донести глубинный смысл, рассказать, о чем это по-настоящему. И преподнести это так, чтобы музыкант слышал тебя на уровне образов, на уровне нот, на уровне эмоций. Это был мучительный двойной перевод.

Работа над проектом длилась полгода. Мы собирались чуть ли не каждый день, иногда через день. Я приезжал на два или три часа на студию. Наши встречи обычно строились по одной и той же схеме: сначала мы подбирали мелодию, потом Юра зачитывал куски поэмы, а я отмечал, где он неправильно расставил акценты и что нужно поменять. И мы переделывали.