Меч Тенгри (сборник)

Tekst
0
Arvustused
Loe katkendit
Märgi loetuks
Kuidas lugeda raamatut pärast ostmist
Šrift:Väiksem АаSuurem Aa

Врата

Мустафу знали как первоклассного мастера по изготовлению ворот из дерева. Под стать ему – только дядька Минап из соседней деревни Урмай. Люди верили, что врата, сделанные Мустафой, приносят счастье. Бабка Минжихан говаривала: «Если собираешься вершить большие дела, выйди в ворота, которые Мустафа поставил, и непременно будет удача».

– Уж все в деревне с новыми воротами! Все, кроме нас, – ворчала жена Мустафы. – Сапожник без сапог!

Через пару дней Мустафа отправился в Урмай, нанять дядьку Минапа.

– Ты ж и сам мастер! – удивился Минап.

– Для себя, боюсь, нехорошо выйдет, – признался Мустафа, потирая лоб.

Дней за десять Минап поставил другу отличные ворота.

Лето было в самом разгаре, жара стояла невероятная. Женщины отправились косить. Жена Мустафы тоже пошла, но так и не вернулась в тот день с луга. Сказали, что она упала возле собственной косы, кровоизлияние в мозг.

Самат не сразу понял, что матери больше нет. На похоронах он видел, как тело опускали в могилу, но не мог осознать, что это его мать, что она навсегда остаётся в земле. Как так? Ведь не далее, как позавчера, рано утром, уходя на покос, мать сказала: «Самат, присмотри за Гульфиёй, суп на печи, не забудьте вовремя пообедать!» – и ушла. А пятилетняя Гульфия беззаботно спала, раскинувшись на постели.

Самату казалось, что мать уехала и скоро вернётся. Войдёт в новые ворота и скажет: «Ах, сынок! Так гладко двор подмёл! Молодец! Совсем большой!»

И лишь утром после похорон, когда Самат увидел почерневшее от горя лицо отца, понял, что матери никогда, никогда уж с ними не будет.

Через несколько дней к ним зашёл Минап:

– Понимаю, брат, понимаю, – он обнял Мустафу. – Страшное горе.

Мужики сели за стол.

– Что ж… мёртвые лежат, а живым надо жить, – продолжил Минап. – Мне вот один казанский богатей заказал ворота. Они ж все сейчас под Казанью огромные замки отстраивают. Нашёлся один чудак – хочет ворота, чтоб как в деревне! Плевать, что дом из кирпича, а ворота пусть деревянные! У богатых свои причуды, – хохотнул Минап.

Кажется, Мустафа и не слушал – какое ему дело до каких-то там богачей, которые с жиру бесятся?

– Может, съездишь, а? Проветришься! Тоску развеешь! – предложил Минап. – И сына в помощь возьми, – Минап огромной рукой потрепал Самата. – Тьфу-тьфу-тьфу, настоящий мужик растёт!

– Ну, как скажешь… – голос Мустафы прозвучал глухо. – Съездим, поставим… Гульфию у тёщи оставлю.

Минап достал из кармана мятый клочок бумажки:

– Вот адрес. Это на подъезде в Казань. Завтра же и выезжайте. Хозяин любит, чтоб всё сразу. – Минап усмехнулся, а Самату его беззубый рот показался недобрым.

Проведя рукой по коротким волосам, Минап поднялся:

– Ну, хорошей дороги!

На следующий день отец и сын сошли на трассе возле огромной вывески «Нарат». Перешли под землёй дорогу и углубились в лес, к хоромам казанского богатея.

С почётной «мозолью» над ремнём, невысокий, коренастый хозяин осмотрел Мустафу с сыном блёклыми голубыми глазами. Будто не заметив протянутой для рукопожатия руки, богач сказал:

– Ворота должны стоять здесь! Пусть будут, что надо! Если будут, что надо – денег не пожалею! Я дней на десять лечу за границу. Будут вопросы, – он кивнул в сторону жены, – ей вон задашь. Роза Фатыховна, жена.

Из дома выбежала девочка, примерно того же возраста, что и Самат. Хотя нет, наверное, постарше: тонкое платье топорщится на груди, да и личико далеко не детское. Она бросилась к хозяину дома, обвила его шею тонкими руками:

– Папочка! Когда вернёшься?

– Позвоню… – Отодвинув от себя дочку, хозяин направился к машине.

Молодой парень, раскрыв заднюю дверь, ожидал своего шефа.

Девочка старательно махала отъезжающей машине, а после скрылась в доме, даже не взглянув на Самата с Мустафой. Они вошли в просторный двор. Тихий ветер будто причёсывал густую мягкую траву. Выложенная плиткой дорожка вела к крыльцу хозяйского дома, ещё одна – в просторы сада, и третья – самая узкая – к летнему домику, где поселили Мустафу с сыном на время работы.

Мустафа провёл ладонью по идеально ровной свежей доске и отошёл в сторону. Улыбнулся и потёр тщательно выбритый, гладкий, как доска, подбородок. Отец всегда потирал подбородок, когда был доволен. Кивком головы он подозвал сына. Самат подошёл. Оба глядели на высокие деревянные ворота.

– Хороши-и! – похвалил Самат.

Отец потрепал сына по плечу:

– Ворота! Настоящие врата!

На внушительных ступенях кованого крыльца появилась хозяйка дома, Роза Фатыховна, крашеная блондинка с зелёными, как трава, глазами. Чуть вздёрнутый носик придавал ей слегка надменный вид. Короткие шорты и блуза с глубоким декольте могли вскружить голову любому мужчине.

– Принимайте работу! Ворота готовы, – Мустафа улыбнулся шире обычного, а голос его показался Самату каким-то чужим, слишком сладким.

«Неужто отец настолько хочет угодить хозяйке? Зачем? Ворота ведь и так хороши», – подумал Самат.

– Я не могу принять ворота, я их не заказывала, – хозяйка вальяжно отвернулась и сунула в рот тонкую сигарету. – Ренат Асхатович вечно что-нибудь выдумает. Все люди как люди – железные ворота ставят, а этот… Хочу, говорит, чтобы как в деревне! Из дерева! Тьфу…

Дым от сигареты кудряво стремился в небо. Самат учуял какой-то горьковато-сладкий запах. Да уж, эта фифа не станет курить что попало.

Мустафа задумчиво поглядел в небо:

– Ренат Асхатович знает, что делает. Железо это железо. Холодное. А у дерева душа есть.

Хозяйка рассмеялась:

– А ты, я смотрю, философ, Мустафа! Душа! Да где она? И что мне с неё?

– Ну… Дерево тёплое.

Женщина только рукой махнула и выбросила окурок в урну. Мустафа ухмыльнулся, а Самат поразился тупости хозяйки! Да все на свете знают, что у дерева есть душа!

– Мы хотели сегодня уехать, – сказал Мустафа.

– Придётся ещё на одну ночь остаться, – возразила хозяйка. – Надо дождаться Рената Асхатовича. А то отругает, что я вас без его ведома отпустила. Куда торопитесь-то? Отдохните маленько! Спуститесь к озеру, искупайтесь. А то всё в трудах, трудах… – и она, отворив тяжёлую дверь, скрылась за ней.

– Да мы вообще-то не отдыхать приехали! – недовольно проворчал отец и, махнув рукой, пошёл в сторону гостевого домика.

Солнце поднималось всё выше, становилось жарко. Самату хотелось купаться… Будто прочитав его мысли, отец предложил:

– Хочешь, сходи окунись. А я в город сгоняю, гостинцев прикуплю.

От радости Самат запрыгал, как разбаловавшийся жеребёнок. И дал дёру в сторону озера. «Далеко не заплывай!» – крикнул вдогонку отец, но сын, кажется, не расслышал.

На берегу он скинул одежду и вбежал во спасительную ласково-прохладную воду. На озере никого не было – Самат заметил это, когда вынырнул: «Надо было без трусов!..» – с досадой подумал мальчуган. На другом берегу ели опустили лапы в воду. Самат проплыл немного и перевернулся на спину.

Невыразимо голубое небо улыбалось ему, озеру, всей земле. Как хорошо лежать на воде и глядеть в синеву!.. Как хорошо!.. Мысль о матери резанула душу. Не сможет мать поглядеть в небо, она теперь сама там, – так, кажется, говорит бабушка. Хоть Самат и не увидит мать – она, должно быть, постоянно глядит на него, – от этой мысли стало легче. Вспомнилась сестрёнка Гульфия… Соскучилась, наверно, по отцу, по брату…

Ох и жаркое же нынче лето! Преодолевая зной, Самат дошёл до студёного гостевого домика. Вероятно, его построили в этом году, потому что стены крепко пахнут сосновой хвоей. Посередине комнаты – кровать отца, чуть дальше – дверь, а слева у стены – топчан, где спал Самат. После полуденного солнца в теневом домике, казалось, было сумеречно. Мальчик приблизился к топчану, чтобы лечь, но вдруг заметил голые женские колени. Приглядевшись, он узнал дочь хозяина. Лежит себе, глаза, будто маслом подёрнуты, приоткрытый рот лоснится пухлыми губами.

– Чё встал? Садись рядом.

Стараясь не глядеть на её ноги, Самат присел. Несмотря на то, что белые ляжки напомнили мальчику не что иное, как столбы ворот, у Самата закружилась голова от близости какого-то глубинного, животного жара, который исходил от девочки.

– Тебя как звать-то?

– Самат.

– Самат… Саматлор, – девочка схватила мальчика и опрокинула его на себя.

Будто обжёгшись, Самат метнулся в сторону. Девчонка засмеялась:

– Тебе лет-то сколько?

– Тринадцать… Через десять месяцев четырнадцать.

– Хм, мы с тобой ровесники! А ты ещё, оказывается, салага, – девочка мягко толкнула Самата.

Тот не отреагировал. Бесстыжая приподнялась на локте и посмотрела на Самата так, будто готова была растерзать.

– Мальчишка! – Дочь хозяина порывисто обняла его и попыталась впиться губами в плотно закрытый рот. Через мгновение Самат отбросил её, и девчонка рассмеялась пуще прежнего, спрыгнула с топчана, оправила юбку и сказала:

– Эх ты, деревня! Не вешай нос, я тебя всему научу! Ночью приду, двери не запирай только! – и убежала.

Одурманенный, Самат долго сидел на топчане. Приятный, успокаивающий сосновый запах перебила подушка, от которой сладко пахло девчонкой. Самат раздражённо перевернул подушку. «Научит она меня! Да я сам… Кого хочешь…» На душе скребли кошки, хоть Самат и повёл себя пристойно, ему было как-то непростительно стыдно…

Мальчик и не заметил, как вернулся отец. Сбросив рюкзак, отец спросил:

– Чего в темноте сидишь? – отец рванул шторы в сторону. – Загорать надо!

Мустафа присел рядом с сыном. Отец был в хорошем расположении духа, кажется, немного поддавший…

– Чего нос повесил?!

– А?..

Мустафа вдруг резко переменился, крепко прижал Самата к себе:

– Сыно-о-ок! Осиротели ведь мы с тобо-о-ой!

Как же некрасиво, нелепо, противно плачут взрослые! Самат почувствовал у себя на шее горячие слёзы отца, и сам не сдержался. Вдвоём поплакали, вспоминая мать. Вскоре Мустафа взял себя в руки, размашисто утёр нос.

 

– Так, хватит! Работу сделали – будем праздновать! – И принялся выставлять на стол гостинцы. – Налетай, сынок! Ешь! – Мустафа достал бутылку водки.

– Пап, не пей…

– Я немножко, сын. Работу же сделали. Хорошо сделали.

Отец и сын долго сидели за столом. У Самата слипались глаза, но он отправился в сад, ждать девчонку. Долго стоял в кустах смородины, глядел на хозяйские окна. Свет горел, но девчонка так и не пришла. Самат вернулся в гостевой домик, запер дверь. Через окно в домик прокрался лунный свет, Самат лёг на топчан, задремал… Вскоре услышал сквозь сон странное копошение. Отец, что ли, не может уснуть, ворочается? Мальчик приподнял голову и на соседней кровати различил женский силуэт. Голая баба сидела на отце, будто на коне, а волосы у ней растрепались, как у ведьмы. Сразу вспомнились слова дочки хозяина, что обещалась прийти и не пришла…

– М-м-м, Мустафа! Как же мне хорошо!

Да это же жена хозяина! С отцом! Самат утёр мокрое лицо. Нет, он не плачет, кто-то… внутри него льёт слёзы. Надо было утром уехать, в деревню вернуться!

Самат тихонько выскользнул из дома. Ночь тут же схватила за лицо прохладными пальцами. Мальчик выбежал из поставленных отцом ворот и кинулся в лес. Лицо и руки царапали кусты, дорогу перекрыл упавший когда-то дуб, но Самат всё бежал и бежал, смутно припоминая, в какой стороне трасса. Где-то есть остановка, Самат подождёт утренний автобус. Откуда-то с неба мальчику слышался голос матери: «Беги, сынок, беги! Быстрее беги! Уноси от него ноги!»

Наконец Самат выбрался из дебрей на дорогу. Его тут же ослепил свет фар, мальчик успел прикрыться от света рукой, но машина всё же сбила его, мальчик упал. Испуганный водитель тут же выскочил и присел возле ребёнка. Из пассажирской двери вышел Ренат Асхатович. Водитель не сдержался и заплакал:

– Ренат Асхатович, простите… Я не успел…

– Ничего, в этом твоей вины нет, – сказал хозяин.

2011

Дитя

От самого порога в нос ударил тяжёлый кислый воздух, настоянный на запахе кошачьей мочи. Глаза привычно скользнули по стенам с облупившейся штукатуркой, пыльному и давно немытому полу с ошмётками грязи по углам. В маленьком закутке с выбитыми стёклами сидела старушка-вахтёрша; она пила чай, макая сухарь. Бросив на вошедшую женщину мрачный взгляд, старуха шумно хлебнула из своего замызганного стакана. Возле лестницы на второй этаж на стене большими буквами было написано любимое в народе слово из трёх букв.

Добравшись до своей комнаты, женщина начала шарить рукой в маленькой сумочке. Странное дело – мужчины обычно готовят ключ загодя, а женщины почему-то предпочитают копаться в карманах или сумке в последний момент.

В конце коридора, напротив двери в туалет курил сосед. Его широкое лицо, как обычно, было слишком красным, а это значило, что он пребывает в самом хорошем расположении духа. В такие минуты он любил заговаривать с каждой проходящей мимо женщиной, а если повезёт, то и шлёпнуть ненароком по мягким выпуклостям. Но сейчас сосед промолчал и, стряхнув пепел с кончика сигареты на пол, отвернулся к окну.

Женщина вообще-то выглядела вполне симпатичной. У неё были рыжие волосы, зеленоватые глаза и редкие веснушки вокруг вздёрнутого носа – внешность весьма характерная для некоторых уголков Арского района, где в татарскую кровь намешана удмуртская. Довершали картину стройная фигура и чуть кривоватые, но красивые ноги.

Невзирая на это сосед так и остался стоять, уставившись в окно.

Наконец скособоченная дверь со всхлипом отворилась. Взору предстала опрятная комната. Возле входа – два шкафа, между которыми натянута занавеска, в самой глубине комнаты, у окна, детская кроватка с сеткой по бокам. У изголовья кроватки на стене висит большой портрет Филиппа Киркорова.

В кроватке, безуспешно пытаясь встать, барахтался ребёнок. Он был измазан собственными испражнениями, с его неестественно отвисшей нижней губы тянулась длинная нить слюны. Ребёнок издавал потустороннее мычание – видимо, каким-то краешком своего сознания он понял, что вернулась мать.

Женщина вздрогнула. Она всегда так вздрагивает. Прошло уже пять лет, но она никак не может привыкнуть к виду своего дитяти и каждый раз, возвращаясь домой, пугается снова и снова.

Не снимая пальто, женщина вышла в коридор, принесла тазик с тёплой водой, усадила туда ребёнка, поставила на плиту кастрюльку с манной кашей.

Потом она привычными движениями мыла ребёнка, а из её глаз текли слёзы и тяжёлыми каплями падали в тазик с водой. Казалось бы, должно произойти чудо и больной ребёнок, которого каждый день моют водой, перемешанной с материнскими слезами, наконец, выздоровеет, начнёт ходить и разговаривать… Но увы, чуда не случалось. Сознание больного существа словно заблудилось в каком-то царстве мрака, так и не обретя связи с реальностью…

После родов её уговаривали всем миром – и врачи, и родственники в один голос твердили: «Оставь его, он никогда не будет здоровым, не обрекай себя на страдания, не губи свою жизнь!» Она никого не послушалась. «Как же можно, – думала она, – бросить своего малыша, свою кровиночку?» После возвращения из роддома приехала мать из деревни. Рано овдовевшая и натерпевшаяся всякого, она увидела ребёнка и разрыдалась: «Несчастная ты моя, сама без мужа, ребёнок – инвалид, как же ты вырастишь его?!» Тяжело было это слушать, но она и тогда выдержала, ответила только: мол, в миру воробей не умрёт…

Сейчас-то она думает по-другому. Может, воробей и не умрёт, но человек запросто умрёт… Ещё как умрёт! Вон на прошлой неделе у них с третьего этажа выбросился из окна одинокий старик – видно, совсем невмоготу стало. В последнее время старика этого частенько встречали возле мусорных баков, он собирал там остатки хлеба и картофельные очистки…

Эх, какая же ты дура, ни капли ума! Если бы тогда послушалась врачей и родную мать… Впрочем, она довольно скоро поняла, что они были правы, и даже пыталась пристроить ребёнка в какой-нибудь детский дом. Но везде ей давали от ворот поворот: детей-инвалидов всюду хватало. «Э-э, милая, если хочешь избавиться от больного ребёнка, надо дать на лапу начальнику детдома». А откуда ей взять, чтобы дать на лапу? Она и сама едва концы с концами сводит, весь её доход – пособие на больного ребёнка. Вот уже полгода она тщетно ищет работу. Где только ни была, и везде одно и то же: узнав о маленьком ребёнке, отказывают прямо от порога.

Усадив дитя на колено, она начала кормить его манной кашей; но только половина попадала в рот, а вторая половина стекала по уголкам губ на подбородок.

…Она родила почти в тридцать лет, испугавшись грядущего одиночества и разумно решив, что ребёнок станет ей опорой в старости. Хотя внешность у неё была довольно симпатичная, парни особо не осаждали: может, тому причиной была кажущаяся холодность, а может, серьёзность в глазах. Ведь молодым людям нравятся озорные и весёлые девушки, с которыми, как обычно принято считать, удобно общаться до брака. Жениться, разумеется, надо на серьёзных и неприступных девушках. Но, как ни странно, активное общение и совместно проведённые ночи приводят к тому, что парни привыкают к этим вертихвосткам и незаметно для себя женятся на них.

В тот вечер праздновали день рождения подруги. Стол был замечательный – целый день они делали «зимний» салат, «селёдку под шубой», винегрет, варили суп-лапшу. Посередине стола торчали бутылки вина и водки. Один из гостей – парень с длинными чёрными волосами и густой бородой – разлил по бокалам шампанское, произнёс какой-то тост. Как оказалось, он работал главврачом в одной из больниц на окраине Казани.

– Как в лучших домах Лондона и Парижа! – зачем-то рявкнул он, засовывая винегрет в отверстие в бороде. Чуть позже, разгорячившись, бородатый снова вскочил и крикнул:

– За нацию! Пьём стоя!

Знакомый подруги – бледный светловолосый парень – попытался сказать какой-то тост в честь женщин. Бородатый перебил его: «На свете не бывает некрасивых женщин, просто бывает мало водки…» Девушки не совсем поняли его мысль, но всё же подхихикнули его шутке.

– Ты почему грустишь? – вдруг встрепенулась подруга. – Ну-ка, давай выпей!

– Да уж, нечего отделяться от компании! – подхватил бородатый и шумно привалился к ней сбоку. Общими усилиями они заставили её выпить рюмку водки.

И вдруг мир изменился! Ей стало смешно и радостно. Каждое слово, каждая реплика в пьяном разговоре за столом вдруг стали казаться остроумными и мудрыми.

Когда вечеринка завершилась, бородатый вызвался проводить её до комнаты. Время от времени его покачивало, и тогда он словно бы нечаянно опирался на её плечо, а сам не переставая бормотал: «Видишь вот эти руки? Золотые руки… Попробуй найди в Татарстане другого такого врача…» Уже зайдя в комнату, он зачем-то резко вскинул вверх руку, сжатую в кулак, и выкрикнул: «Азатлык!»

Девушка не стала его прогонять. Где уж там прогонять – так и пролежала всю ночь, прижавшись к пропахшему потом мужику своим истосковавшимся от одиночества телом. А утром бородатый, уже собираясь уходить, пробормотал на прощание:

– Татарам надо рожать больше. А то одни русские кругом…

Больше он не появлялся. А в роддом, когда пришло время, её проводила подруга.

Смеркалось. За окном угадывался силуэт подстриженной ивы. Она была похожа на птицу без крыльев, что тщетно рвётся в небо и стонет от своего бессилия… Женщина взяла с тумбочки небольшую бумажную коробку. Её занесла утром подруга…

Сама подруга благополучно вышла замуж, живёт припеваючи в трёхкомнатной квартире и растит двоих детей. Сегодня она спешила, а потому раздеваться не стала, только распахнула свою дорогую шубу. «Времени нет, в гости иду, – сказала она. – Вот тебе ампула. Достала по великому блату. Одного укола достаточно. Не сомневайся, ведь это всё равно не человек. Зачем мучить себя?.. Даже наоборот, ты сделаешь доброе дело – его невинная душа прямиком попадёт в рай… И вы оба избавитесь от этого кошмара… Только ты держи рот на замке, никто не станет допытываться, отчего умер ребёнок-инвалид. Ради тебя, дура, стараюсь…» И, оставив в комнате запах дорогих духов, подруга умчалась.

Они много раз говорили об этом. Она даже видела сон: у её ребёнка выросли крылья, и он парит в небе вместе с ангелами. Вокруг поют птицы, звенят ручьи, гроздьями висят плоды на деревьях. Настоящий рай!.. Ему будет там хорошо. Господь дарует ему наконец всё то, чего лишил в этой жизни…

Когда она вводила ему лекарство, ребёнок не плакал. Наверно, он вообще не чувствовал боли. Только зачем-то протянул к ней беспалую ручку.

Не зажигая света, женщина села и неподвижно уставилась в затянутое сумерками окно.

…Позавчера она случайно встретила бывшего сокурсника по училищу. Узнав, что она живёт неподалёку, он напросился в гости. С завидной расторопностью он накупил в магазине вина, шоколада и прочих подходящих к случаю угощений. Мужчина был слегка нетрезв и, очевидно, ждал от этой встречи чего-то большего. И в магазин он ринулся вовсе не потому, что соскучился по девушке, с которой когда-то вместе учился. Ведь тогда он даже не замечал её.

Она долго не могла попасть ключом в скважину замка. Рядом нетерпеливо переступал с ноги на ногу сокурсник, которого известие о наличии ребёнка почему-то обрадовало. Однако испытание, ожидавшее внутри, оказалось ему не по силам… Они посидели немного за столом, задавая дежурные вопросы и отвечая невпопад, а потом гость ушёл, даже не допив бутылку. Прощаясь, он принялся горячо уверять, что обязательно придёт ещё. И оба прекрасно понимали, что он больше никогда не переступит порог этого дома.

Она уже смирилась с мыслью, что у неё никогда, до самой старости, не будет мужчины. Правда, одно время к ней ходил похожий на подростка азербайджанец, сбежавший из зоны армяно-азербайджанского конфликта. Азербайджанец был хозяином двух ларьков, где работали местные девушки, а он сам каждое утро развозил по своим ларькам фрукты. Мужчина был совсем не скуп и щедро снабжал свою любовницу слегка подпорченными фруктами. И больной ребёнок не вызывал у него брезгливости. Но… в последнее время азербайджанец тоже почему-то перестал приходить к ней.

…Из кроватки начали доноситься какие-то странные звуки, и теперь тишина в комнате вдруг стала особенно заметна – это была тревожная тишина. Почувствовав, как к горлу подкатил ком, женщина сорвалась с места и, словно сумасшедшая, бросилась к двери.

Улица была наполнена дыханием весны, снег почти растаял – его грязные ошмётки виднелись только возле стен домов, куда не проникали лучи солнца.

Женщина шагала, не отдавая себе отчёта, куда идёт, – по тёмным улицам, через жуткие дворы, не замечая сальных шуточек развязных подростков.

Когда она, проблуждав по городу, наконец вернулась домой, дверь общежития была уже заперта. Женщина долго стучалась, затем за дверью послышались шаркающие шаги. Старая вахтёрша с ворчанием отперла замок, окинула вошедшую ненавидящим взглядом и отвернулась: «Таскаются тут всякие…»

 

Женщина не стала ей отвечать и побежала к себе на второй этаж. Залетев в комнату, она щёлкнула выключателем и остановилась на мгновение, ослеплённая ярким светом. А когда глаза привыкли, она ахнула: «Де-е-точка моя…» В кровати, держась ручками за края, стоял улыбающийся ребёнок, а его сморщенные губы неумело пытались произнести первое в жизни слово: «Мама!»

Протянув руки к своему ребёнку, к своему сокровищу, женщина шагнула к окну. Там – по другую сторону – раскинулся прекрасный и бесконечный мир.

1998