Лаптепанк

Tekst
Loe katkendit
Märgi loetuks
Kuidas lugeda raamatut pärast ostmist
Лаптепанк
Šrift:Väiksem АаSuurem Aa

Дизайнер обложки Бродяга

Иллюстратор Бродяга

© Влад Костромин, 2022

© Бродяга, дизайн обложки, 2022

© Бродяга, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-0056-7808-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Хорошо в деревне летом? Многие классики утверждают, что хорошо. «Наше все» А. С. Пушкин, уверял, что и зимой в деревне неплохо, если есть кружка и кружка эта не пуста. А я могу Вас заверить, что даже с кружкой порой в деревне не очень. Особенно с кружкой… Трагедии, комедии, фарс, детективы, мистика, ужасы и повседневность – все это тесно переплелось на тесных пыльных деревенских улочках.

Ряд рассказов ранее публиковался в сборниках: «Тихая охота», «Непроданное», «Гнездовье котов», «Соскучились, диабетики?»

Тихая охота

Рассказ написан на конкурс фэнтези «Или оно» сайта «Квазар»

Ранее публиковался в сборнике «Тихая охота»

Я сидел, согнув ноги в коленях и утвердив задницу в теплом песке обочины, и смотрел на приближающуюся полицейскую машину. Испачканный приторно пахнущей липкой кровью мобильный телефон валялся рядом. Но кровь, залившая мои руки и одежду, покрывавшая меня липким коконом не хуже фирменного рабочего комбинезона, воняла сильнее. Разум требовал бежать, потому что они мне явно не поверят, но я оставался на месте и равнодушно смотрел на патрульную машину.

Мать последние годы я видел редко, от случая к случаю, раза два-три в год, если повезет – чуть чаще, приезжая в гости. Она жила в деревне, в гражданском браке. Похожий на молодого Вицина, Сергей Александрович, последовательно: бывший прапорщик военно-транспортной авиации, бывший строитель, бывший запойный алкоголик, нынешний пенсионер – заядлый рыбак, мужиком был неплохим и всегда искренне мне радовался. Ну а я радовался редкой возможности вырваться из городской пучины и погрузиться в деревенскую тишину. В этот раз приехать получилось только в самом конце жаркого августа, перед окончанием ежегодного отпуска. Жена приехать не смогла, оставшись в городе с больной матерью.

Мать и Александрович встретили меня с раннего поезда, угощали нехитрыми деревенскими разносолами, как дети ликовали, перебирая привезенные мною конфеты. Завтракали, пили с матерью самодельное сливовое вино, неспешно беседовали. Несколько лет назад закодировавшийся Александрович чокался с нами свойским яблочным соком.

– Ты на вино сильно не налегай, – сказал он мне, – вечером баньку потопим.

– Банька – это хорошо, – кивнул я.

– Мы за грибами хотели сегодня съездить, – сказала мать. – Поскучаешь часика три-четыре без нас?

– Можно я с вами?

– Да что ты будешь таскаться по лесу, ноги ломать?

– Поищу, сто лет грибы не собирал.

– Мы далеко ездим, в соседний район.

– И что? Не пешком же идти.

Мать и Александрович переглянулись. Подумав, мужчина едва заметно кивнул, встряхнув густой черной шевелюрой.

– Хорошо, поехали, – поджала губы мать, – если охота комаров кормить. Лучше бы с дороги отдохнул, полежал.

Но я уже загорелся идеей «тихой охоты». Тем более, на столе стояла миска соленых белых груздей с красным луком и чесноком, щедро сдобренных ароматным подсолнечным маслом. Когда-то, еще ребенком, я часто ходил по грибы с младшим братом… до того момента, как он потерялся и заблудился в лесу. Брата так и не нашли, и в лес меня больше не тянуло. Потом армия, институт, смерть отца. Мать продала хозяйство и перебралась в эту деревню, поближе к трассе и железной дороге, а я осел в городе. Насыщенная городская жизнь и тяжелая изнуряющая работа времени для похода за грибами не оставляли.

– Поеду, непременно поеду! В лес хочу.

– Ну и ладно: лучше с умным грибы потерять, чем с дураком найти.

После завтрака мне выдали старый камуфляж, переодеться. Складной нож и берцы у меня были свои. «Нива» Александровича весело летела по изогнутой асфальтовой ленте, петляющей меж полей и лиственных перелесков.

– Мы туда уже давно ездим, – рассказывал Александрович. – Там место хорошее: и подъехать можно и грибы есть.

– Что за грибы?

– Да всякие.

– Только сразу предупреждаю, – встряла сидевшая на заднем сидении мать, – валуев не бери.

– Почему? – удивился я. – Их если посолить, то вкусно. Особенно с вареной картошечкой.

– Да ну, возни с ними. Да и не вкусные они тут растут.

– Ты просто готовить их не умеешь.

– Будешь готовить сам, – обиженная мать отвернулась к окну.

– Я не успею, мне завтра уезжать.

– Вот тогда и не собирай мусор всякий, – заключила она.

Дорога вывела нас к райцентру. Проскочили по окраине. Возле детдома свернули влево. Я с удивлением увидел синий указатель «Карловка».

– Прикиньте, я в книжке про такую деревню читал, – поделился я.

– Сейчас чего только не напишут, – оживилась мать. – Пишут всякую ересь.

– Может быть, – я не стал спорить, чтобы не травмировать мать. – Перефразируя классика, можно сказать, что писатель – это машина, переводящая кофе в ересь.

– Хорошо сказано, – мать захлопала в ладоши.

«Нива» свернула вправо, покатившись вдоль поля с чахлой кукурузой.

– Какая-то заморенная тут кукуруза, – оценил я.

– Поздно посадили, наверное, на силос, – предположил Сергей Александрович.

Через пару километров «нива» еще раз свернула вправо, через пять минут еще раз, спрыгнув с асфальта на проселок и, словно бодрый «козлик» -УАЗ, поскакала вдоль все того же кукурузного поля.

– Тут вроде помощнее, – оценил я вид в окно. – Можно нарвать.

– И что с ней делать? – поморщилась мать.

– Сварим, можно законсервировать.

– Возиться еще с ней. Да и могут оштрафовать.

– Кто нас оштрафует? Нет же вокруг никого.

– Вдруг с дронов наблюдают?

– Со спутников, – усмехнулся я.

– У нас на озере мужиков с сетью с дрона засекли, – поделился Александрович. – На двести тысяч штрафа и сеть изъяли.

Машина затормозила на пожне1 перед стеной смешанного леса.

– Далеко не отходи, – вылезая, суетилась мать, – потеряешься.

– Чего я потеряюсь?.. – начал было я, но осекся.

– Того… – отвернулась, глядя на кукурузу, – … чего люди теряются…

Заливисто, будто ошалевшие от любви курские соловьи, застрекотали кузнечики в траве на опушке.

– Репеллентом намажьтесь, – подошел Сергей Александрович, – а то комары сожрут и мошка.

Намазавшись из тюбиков репеллентами, взяли из багажника большие белые пластмассовые ведра из-под шпаклевки после ремонта моей квартиры.

– Если что – кричите, – продолжала наставлять мать. – И держитесь в пределах прямой видимости, в чапыжник2 не лезьте. Смотри, не заблудись – это лес, тут без дорог ходят. Валуи не собирай, – напомнила персонально мне. – И сыроежки тоже не бери – они крошатся.

– Хорошо. А рыжиков тут нет?

– Рыжиков нет, – отрезала мать. – На кой тебе рыжики?

– Их можно прямо на костре жарить, на прутики насадив, – мечтательно сказал я. – Посыплешь солью и жарь себе на здоровье. Как соль закипит – вот тебе и грибной шашлык.

– Нечего дурью маяться: собирай грибы, как все люди, без всяких грибных шашлыков-машлыков.

Лес был сильно замусоренный, заваленный валежником и трухлявым сухостоем, заросшим и темным. Некоторые деревья не хуже лиан были густо оплетены вьюнком с большими фиолетовыми цветами. В застоявшемся воздухе витал едва уловимый запах гнили, похожий на липкий тошнотворно-сладковатый аромат разлагающегося трупа. О белых грибах, таящихся в шелковистой траве под березами; о желтых рыжиках под хвоей молодых елей тут можно было сразу забыть и больше не вспоминать. Заросших душистой малиной умытых солнцем вырубок и нежно-зеленых березняков тут и в помине не было.

– Что тут за грибы водятся?

– Ищи подосиновики, их здесь много. Семьями растут, – объяснила мать. – Дальше, вглубь, встречаются боровики. Если вдоль края идти, – показала рукой вдоль кукурузного поля, – по опушке, то там другой лес. В нем белых груздей полно. Мы туда попозже сходим. Ну, с Богом, – двинулась по лесу.

Я подобрал подходящую палку – раздвигать траву, палые листья и папоротник, чтобы не напороться на ядовитую змею и пошел вслед-правее. Минут за десять встретились только большой мухомор и иссушенная жизнью и жарой жалкая сыроежка. Вокруг вилась мошкара, но репеллент ее пока сдерживал. На разгоряченное лицо липли паутины.

– Вов!!! – раздался истошный крик матери. – Сюда!!!

Я, подумав, что что-то случилось, кинулся на крик, уворачиваясь от веток и перепрыгивая сухие стволы. Подбежал к стоящей столбом матери.

– Что стряслось?

– Смотри, – указала себе под ноги на семейку крепеньких молодых подосиновичков, – какие красивые. Фоткать будешь?

Мысленно чертыхнувшись, я поставил ведро, положил в него нож, на ведро палку, достал из сумочки мобильник, ввел пароль. Сфотографировал грибы с нескольких ракурсов.

– Красавцы какие, – хвалила мать. – Прямо загляденье. Сфотографировал?

– Так точно.

– Срезай.

Нехотя срезав грибы, все-таки не моя добыча, нехорошо как-то получается, подобрал палку и ведро и начал искать вокруг. Вскоре мне попался первый гриб, потом еще и еще. Под пронзительные крики матери радостные, будто давнего знакомого, приветствующей каждый найденный гриб, начал понемногу наполнять и свое ведро.

 

– Мужики, идите сюда, – не унималась мать. – Тут такие грибы! Как на выставке.

– Что ты орешь? – не выдержал я. – Все грибы распугаешь!

– Не распугаю, не боись.

Возгласы не утихали. Сергей Александрович тихо поругивался и курил душистый самосад. Его улов, как и мой, был гораздо скромнее материнского. Невольно у меня создавалось впечатление, что грибы выползают из заветных укрытий, а то и прямо из земли, привлеченные этими криками. Во всяком случае, пока что мать лидировала, обогнав нас обоих, вместе взятых. Странно, вроде сбор грибов называют «тихой охотой». И вообще, лес создаваемого человеком шума не любит.

И тут она замолкла, словно поперхнувшись. Я в недоумении поднял взгляд от срезаемого гриба. Внезапно обрушившись, тишина давила на уши и мозг, привыкшие к материнскому ликованию. А потом раздался берущий за душу вопль ужаса. Такой, что у вздыбились коротко стриженные волосы на голове. Бросив ведро и палку, я кинулся к ней. Подбегая к визжащей матери, краем глаза зацепил движение сбоку. Потом удар в лицо и потеря сознания.

Очнулся быстро, лежа на земле. Удар оказался не таким уж сильным. Мать стояла на полянке в позе витрувианского человека кисти Леонардо да Винчи: широко расставив ноги и подняв руки горизонтально по бокам, распятая канатами, сплетенными из тонких белесых нитей с утолщениями. Ноги зафиксированы путами, вырастающими прямо из земли; руки – подобными же путами, но переброшенными через толстые ветки деревьев. Напротив, лицом к ней, в такой же позе застыл плененный путами Сергей Александрович. Вокруг них, образуя треугольник, стояли белые ведра из-под шпатлевки. Вокруг полянки, образуя правильную окружность, стояли… Я сморгнул, потом потер глаза, благо меня никакие нити не держали, но картина не изменилась: вокруг стояли гигантские, с земли мне казалось, что не ниже роста Сергея Александровича, мухоморы.

Грибной круг плавно колыхнулся. В стройном ряду возник разрыв. В него скользящей походкой, будто на лыжах, не отрывая стоп от земли, прошел одетый в белые лохмотья с подвязанными листьями и веточками рослый парень лет тридцати пяти в странном широком сомбреро. Грибы-часовые сомкнулись за его спиной. Парень встал посередине между распятыми людьми и посмотрел на меня блеклыми глазками, будто гноем затянутыми чем-то, похожим на грибную мякоть.

– Здравствуй, братик, – губы парня не шевелились. Да и вряд ли они могли шевелиться, заклеенные бледно-зеленоватым мхом. Голос звучал прямо в моей голове. И не просто звучал. Голос сверлил мозг, будто перфоратор субботним утром в руках свихнувшегося на ремонте соседа этажом выше. От него было не укрыться. – Соскучился по мне?

– Сеня? – пролепетал я.

– Кому Сеня, а кому Грибной царь, – голос был холоден, словно вой стаи голодных волков, окруживших под Рождество одинокого спутника на заснеженной дороге.

Только теперь я понял, что на голове Сени не сомбреро, а корона в виде шляпки мухомора. А еще… а еще у него не было рук, словно кто-то просто обрезал брату, если это и правда был мой брат, а не морок, плечи, придав телу сходство с ножкой мухомора. И стоп у него не было, вместо стоп белело что-то вроде клубневидно-утолщенного основания, как у окружающих нас грибов.

– Что здесь происходит?! – закричал я.

– Воссоединение семьи, хи-хи-хи, – голос в голове мерзко захихикал, – возвращение блудной матери и брата. И заодно, суд над убийцами бессловесных братьев наших меньших, хи-хи-хи.

Напряжение проникало в каждую пору кожи, казалось, сгустившийся воздух жалит тысячами иголок. Я ущипнул себя, надеясь развеять кошмар, но кошмар, не взирая на боль в бедре, не желал развеиваться.

– Это не сон, – подтвердил голос, – совсем не сон. Тебе выпала честь стать орудием мести грибных богов. Встань и иди!

Тело перестало мне подчиняться: само собой встало, подошло к привязанным людям. Взяло из моего ведра мой нож, подошло к матери и начало медленно резать: сначала одежду; потом, когда одежда клоками свалилась к ногам матери, кожу, так же неспешно, нарезая ее лоскутами. В лишенные кожи кровавые оголенные участки тела тут же проникали тонкие нити грибницы из канатов, просачиваясь внутрь, укореняясь и разветвляясь. Вылезшие из орбит глаза матери истошно кричали о дикой боли, но сама она была безмолвна и неподвижна.

– Зрелище жалкое и печальное, – прокомментировал голос.

Когда мать оказалась вся с ног до головы покрыта шевелящимися белесо-кровавыми волосками, мое тело перешло к полностью поседевшему Сергею Александровичу, видевшему все, что я проделал с матерью и понимавшему, что ждет его самого, и принялось свежевать его. Казалось, время застыло, но всему приходит конец. Отойдя от облупленного несчастного мужчины, мое тело встало на колени перед Грибным царем.

– Боги даруют тебе жизнь, – величаво рокотал голос. – Иди, лес выведет тебя к дороге. Уезжай отсюда и помни о великодушии тех, кто создал вас, голые обезьяны!

Ко мне внезапно вернулся голос.

– Что будет с ними?

– Они станут частью великой Грибницы и будут ежегодно возрождаться в грибных телах, пока плоть их не будет съедена другими убийцами грибов. Незримые нити Великой Грибницы тянутся повсюду, все сущее пронизано ими, все подвластно ей. А ты уходи, твое время еще не пришло.

Тело снова жило своей жизнью: встало с колен и пошло.

– Почему вы их не убили раньше? – не в силах повернуться, отчаянно прокричал я, пройдя меж расступившихся гигантских мухоморов, выпускающих меня из ловушки. – Они же сюда давно ездят!

– Сочетание факторов, – объяснил голос, – жара, древний маис вдоль опушки, скука великих богов. А ты просто подвернулся им под руку, как у вас, обезьян, говорят.

Пока я безвольной сомнамбулой шагал сквозь подернутый смертной тоской зыбкого небытия тусклый лес к дороге, голос не отступал, рассказывая: о соме – древнеиндийском боге-наркотике, основой которого служил Amanita muscaria – мухомор красный; о том, как народы Сибири использовали сушеный или смешанный с оленьим молоком мухомор, как шаманское средство; о применении его с похожими целями в древней Центральной Америке. Замолчал он лишь тогда, когда я устало плюхнулся на обочину и, дрожащей рукой достав из кармана мобильник, вызвал полицию.

Волка ноги кормят

Ранее публиковался в сборнике «Тихая охота»

– А места у нас тут чудесные, – старик-хозяин снова щедро налил нам в стаканы настоянного на меду и каких-то травах янтарного крепкого самогона из «четверти», при этом не обделив и себя, – заповедные. Чего тут только нет. Это хорошо, что вы сюда забрели. Ну, за Природу! – провозгласил тост голосом генерала из «Особенностей национальной охоты» и поднял свой стакан.

Чокнувшись с ним, мы с Мариной выпили. Самогон был дюже крепкий – даже я слегка поплыл, пусть и самую малость, про жену и говорить нечего, а дед был как огурчик. Загорелый, крепкий – даже и не скажешь, сколько ему лет. Собирая с самого утра грибы под высокими развесистыми деревьями, мы заплутали в незнакомом лесу, порядком подустали, и наткнулись на обнесенный редким забором из штакета ладный дом в окружении хозяйственных построек, стоящий на пригорке на залитой солнцем поляне большой поляне, опушенной лиловой каймой высокого стройного иван-чая на краю соснового бора. Неподалеку спускался к реке берег. Хозяин, представившийся Петром Егоровичем, пригласил отдохнуть и пообедать. Ноги уже гудели, рюкзаки были тяжелы от грибов и мы с радостью приняли радушное приглашение, ставшее для нас светом в конце тоннеля. Под салат из свежих овощей, малосольные душистые огурчики, соленые грибки с пахучим маслицем и лучком, молодую вареную картошку и соленый окорок Петр Егорович достал четверть самогона. Окорок был вкусным, но я так и не понял, что это за мясо, а хозяин не ответил, рассказывая местные байки.

– Или вот еще случай был, – Петр Егорович отодвинул ложку и закурил самокрутку из пожелтевшей «Правды». – В аккурат при Брежневе. Я тогда еще мальчонкой, почитай, был. Председателем в Лутавиновке, она отсюда три версты, – махнул рукой, обозначая направление, – в колхозе «Путь Ильича», был Горьков Егор Александрович. Высокий, косая сажень в плечах, чуб русый, зубы белые, что твой рафинад. Хорошо жил, богато. Колхоз на пшенице да кукурузе, льне и животноводстве, миллионер, вот и председателю перепадало: дом большой кирпичный, с газом, водопроводом и ванной. По полям на белом коне ездил, но и белая «Волга» в колхозном гараже стояла и УАЗ для полевых поездок в распутицу. И деньги на сберкнижке тоже водились, не без этого. Короче, живи – не тужи, добра наживай.

Петр Егорович то ли из-за самогона, то ли из-за самосадного дыма слегка расплывался у меня перед глазами.

– Но тут, как гром среди ясного зимнего неба, жена взяла, да и сбежала с практикантом, студентом-агрономом. Она сама, вишь, городская была, по распределению после института попала, непривычно ей было в деревне. Горьков мужик был крепкий, ветеран, а не сдержался – запил горькую и сильно запил. Даже в райком на собрание пьяный явился. Короче, сняли его, в агрономы перевели. Какое-то время он поработал, вроде образумился, взялся за ум, уже даже опять собирались его вертать в председатели, как раскаявшегося и искупившего. Ребятишки по грибы ходили, вот вроде как вы. Шли, шли и видят, торчит в овраге из земли обглоданная мелким зверьем рука со скрюченными пальцами. Испугались, домой побежали, привели взрослых. Те и нашли трупы. Милиция приехала, разбираться стали. Студентик тот, практикант, и жена Горькова. Следователи стали дело шить, на Горькова решили, что из ревности порешил. Ан нет, оказалось, загрызены волком. С Горькова подозрение сняли, а осадок все-же остался: не волк же тела в землю закопал? Помурыжили Горькова для порядку, помурыжили, а затем и отстали. Скоро и председателем он обратно стал. Хотя, поговаривали люди, что и училку и студента долго насиловали перед смертью: у нее все спереди и сзади прямо разорвано было, и у него сзади, но мало ли чего расскажут? У страха глаза велики.

Петр Егорович замолчал, глядя в окно.

– А вы что думаете? – не выдержала Марина.

– Что тут думать? – дед посмотрел на нас и усмехнулся, блеснув неправдоподобно белыми зубами. – Он их это порешил, из ревности.

– Но как?

– Оборотень он был.

– Да ладно вам шутить, Петр Егорович, – улыбнулась Марина.

– Почему вы думаете, что я шучу? – дед по-птичьи наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то слышному только ему.

– Потому, что оборотней не бывает.

– Это кто сказал?

– Да все же знают, – жена посмотрела на меня, ожидая поддержки.

– Нет оборотней, – подтвердил я. – Только в глупых фильмах для девочек-подростков и женском фэнтези они бывают.

– Нет, так нет, – Петр Егорович встал из-за стола и прошелся по комнате. – Вы приляжьте пока здесь, в горнице, – указал на дверной проем, – отдохните. А к вечеру я вас до Лутавиновки и подкину. Как раз на электричку поспеете. Я пока делами займусь, – вышел во двор.

– Ты иди в комнату, – сказала Марина, – а я пока посуду помою.

– Тебе помочь?

– Не надо. Отдыхай, набирайся сил, – жена лукаво подмигнула.

Поженились мы недавно, и нас сильно тянуло друг к другу. Если радушный хозяин задержится во дворе, то мы имеем неплохие шансы немного пошалить…

Подхватил свою ветровку, висевшую на спинке стула, прошел в горницу, покосился на уютный диван с потертой кожей, с подушками и пледом. Подошел к окну, любуясь открывавшимся с пригорка роскошным берегом реки, окаймленным серовато-розовыми вербами. А неплохо тут устроился Петр Егорович. Вольно живет по-над рекой, сосновым озонированным воздухом дышит. Вполне себе загородный дом. Огород свой, пасека, банька. Рыбалка, грибы, ягоды. Еще и охота по зиме наверняка. Интересно, откуда у него на все это деньги?

По поляне мчался огромный волк. Я моргнул от удивления. Волк будто танк протаранил забор: только вспугнутыми воробьями брызнули по сторонам куски поломанных штакетин.

– Забористый у деда самогон, – пробормотал я.

А дальше волк мощным прыжком влетел в мое окно, разнося двойное стекло. Я едва успел выбросить вперед правую руку с накинутой ветровкой, вбивая предплечье в пышущую жаром пасть. Левой рукой вцепился в передние лапы волка, пытаясь не дать располосовать себе живот когтями.

– Марина!!! – дико закричал я, глядя в бешеные желтые глаза волка, пытающегося отгрызть мою руку. – Нож!!!

– Да подожди ты, – недовольно отозвалась жена.

– Нож, твою мать!!!

Сильная зверюга и здоровенная. Даже не знал, что такие большие волки бывают. Я силой не обижен, по гирям мастера спорта имею и по боксу КМС, но зверя сдерживал с трудом. С напряжением всех сил рванул волка вверх и, разворачиваясь, ударил его боком об открытую дверь. Послышался треск – надеюсь, что ребер, а не досок. Завизжала подошедшая Марина, но мне уже было не до нее: впившись взглядом в бешеные глаза волка, я убивал зверя, все глубже вгоняя руку в пасть и раз за разом бил волком об дверь и угол дверного проема. Все тело налилось свинцовой тяжестью, легкие хрипели не хуже старых кузнечных мехов, но постепенно взгляд зверя тускнел, а движения слабели. Пришедшая в себя Марина схватила со стола большой нож и ткала в волка. Зверь затих, обмякнув. Я уронил неподъемное тело на пол.

 

– Откуда он? – тяжело дыша, спросила Марина, глядя на валявшийся под ногами окровавленный меховой мешок, с белевшими осколками ребер, проткнувшими грязную шерсть. – Что это?

– Волк…

– Откуда он тут взялся?

– Вот… – я показал на разбитое окно, щетинившиеся острыми осколками стекла.

– Охренеть просто! Что же мы Петру Егоровичу ска… – осеклась и побледнела, показывая пальцем вниз… на труп голого Петра Егоровича, лежащего на месте волка. – Оборотень, – Марина неумело перекрестилась.

Я посмотрел на свое прокушенное предплечье. Интересно, как на самом деле передается эта напасть? И что делать с трупом? В историю с оборотнем явно никто не поверит, и светят нам с женой нехилые сроки за убитого Петра Егоровича. Мир наливался новыми красками и запахами. Запахами возбуждающими: поверженного врага и испуганной самки. Низ живота потяжелел налившимся в возбуждении членом. Налившимся так, что я испугался за целостность джинсов. Я рванул вниз бегунок молнии и плавки, вываливая наружу восставший член. Марина испуганно посмотрела вниз и было от чего: пенис был раза в три больше, чем обычно при эрекции.

– Ты что?.. – пискнула жена.

Ухватив ее за плечо, с силой развернул спиной к себе, толчком сгибая в позу. Наполнившимися небывалой силой руками разорвал на ней джинсы вместе с трусиками. «Значит, в попку она не давала? Исправим. Ничего, ее ждет много новых ощущений… перед смертью, – подумал я, направляя в нее член. Сначала наиграюсь, а потом на солонину. Петр Егорович же за обедом нас потчевал человеческим окороком. Теперь я знал это наверняка, как и многое другое. Даже вспомнил под жалобные стоны жены пословицу: «Волка ноги кормят» и улыбнулся внезапно открывшемуся смыслу.

Год спустя.

Я вышел на крыльцо и с наслаждением потянулся, принюхиваясь к лесу. Приближалась очередная пара грибников, будущее развлечение и пища. Уже недалеко, недолго осталось. Я улыбнулся солнышку и пошел в дом готовить обед.

1Пожня – низменный луг.
2Чапыжник – непролазный кустарник.