Mine üle audioraamatule
Выходные пролетели, а я ничего не слышала о Вайолет. Она не отвечала на сообщения. Ее звонки переводились на голосовую почту. В понедельник она опоздала на урок истории. Но Вайолет никогда не опаздывала. Похоже, на вечеринке произошло нечто ужасное, и меня охватили страх и чувство вины.
Баскин начал перекличку.
– Ватсон?
– Здесь.
– Венц?
– Здесь.
Когда позади прозвучал единственный слог, произнесенный глубоким, грубым голосом, я застыла. Каким-то образом я пропустила его приход. По спине пробежала дрожь.
«Не становись посмешищем».
И все же я не смогла сдержаться и оглянулась через плечо, как Молли Рингуолд в «Шестнадцати свечах», украдкой взглянувшая на Джейка Райана. Ронан примостился за угловым столом в последнем ряду. Он скрестил руки на груди, в спокойном взгляде угадывалась настороженность, вызванная всеобщим вниманием; не одна я обернулась, чтобы на него посмотреть.
Я поймала взгляд серых глаз Ронана. Но когда приветственно махнула ему, парень отвернулся.
«Ладно. Вот и поговорили».
Когда Баскин закончил перекличку, в кабинет поспешно вошла Вайолет. Я облегченно вздохнула. Судя по виду, с ней все в порядке, разве что немного устала.
– Макнамара… – нараспев произнес Баскин.
– Простите! – Вешая сумку на спинку стула, она заметила Ронана. – Он настоящий, – прошептала она мне.
«Ты совершенно права».
– Он – тот парень, которого наняла Биби, чтобы построить мне сарай для работы, – прошептала я в ответ. – И ты бы это знала, если бы в выходные ответила на мои сообщения.
– Да, прости. Я просто… очень устала, приходила в себя после вечеринки. Но что, правда? Он работает в твоем доме?
– Забудь о нем, – проговорила я, желая, чтобы все оказалось так чертовски просто. – Я беспокоилась о тебе.
– У меня все хорошо, – сказала Вайолет. Она взглянула на Баскина, по-прежнему сидевшего за столом. Что-то бормоча себе под нос, он раскладывал свои записи. – Но на вечеринке творилось безумие. Новый парень, Холден, устроил то еще зрелище. Он расколотил бутылку на обеденном столе Блейлока и станцевал чечетку на осколках.
– Он мне уже нравится.
– Ченс о нем другого мнения, – хихикнула Вайолет. – И ты не поверишь, но Миллер впервые играл на гитаре… в полном людей доме. Он спел нашу песню. «Yellow». – Ее темно-синие глаза на миг затуманились, и я тут же поняла, от чего она приходила в себя. – По словам Эвелин, когда я ушла, все стало еще хуже. Драка на ножах или что-то в этом роде.
– Драка на ножах?
– Между Фрэнки, Холденом и твоим новым рабочим.
Мне пришлось приложить все усилия, чтобы вновь украдкой не взглянуть на Ронана. Я могла бы поклясться, что ощущала его твердость и силу даже через несколько рядов.
Шепоток внутри вдруг задался вопросом, не ранен ли он.
«Да прекрати. Если уж на то пошло, лучше беспокойся о Фрэнки».
– Похоже, я пропустила все самое интересное.
– Можно и так сказать. Ривер пригласил меня на бал.
Я нахмурилась, заметив на лице Вайолет неуверенность.
– Это ведь хорошо, правда? Часть твоего великого плана?
Она чуть улыбнулась.
– Да, точно. Мой великий план.
Баскин встал перед классом. Я смотрела прямо вперед, думая о собственном великом плане, в котором никого не было.
– Ваше первое серьезное задание в этом году – курсовая о русской революции, – проговорил Баскин. – Подробности оставлю вам, но работа должна составлять не менее десяти листов печатного текста с одинарным интервалом.
Класс дружно застонал.
– Предупреждаю. Эта курсовая составит пятьдесят процентов оценки за первый семестр. – Он взглянул на нас поверх очков. – Так что советую постараться.
После урока мы быстро направились к выходу. Мне хотелось оказаться подальше от Ронана Венца и всех непрошеных мыслей, что из-за него лезли в голову. Вайолет же нужно было попасть в дом Уитморов, где она, будучи волонтером, заботилась о пациентке. В рамках медицинской программы Калифорнийского университета ей поручили три дня в неделю ухаживать за мамой Ривера.
– У Нэнси рак печени, – пояснила Вайолет, когда мы направились к студенческой парковке. – И в этом нет ничего хорошего.
– О, боже, мне очень жаль, – проговорила я. – Похоже, тебе придется непросто. Ты к этому готова?
– У меня нет выбора. Если я не научусь справляться с трудностями, то никогда не стану врачом. – Она обняла меня. – Позвони мне вечером, поболтаем. И ты сможешь рассказать все о Ронане. Я видела его сегодня вместе с Миллером. Полагаю, они теперь сдружились. Холден тоже с ними. Эвелин называет их Пропащими ребятами.
– Эвелин просто нечем заняться.
– Я просто рада, что Миллер завел себе одного… или двоих… друзей.
– Так называемые Пропащие ребята не смогут заменить тебя. Ваша дружба особенная, и Миллер это знает.
Она чуть улыбнулась, вовсе не убежденная в моей правоте. Мне так и хотелось сказать ей, что одним лишь словом она может превратить свою дружбу с Миллером в нечто большее. Но меня это не касалось. Не говоря уж о том, что я вовсе не была экспертом в вопросах отношений.
«Сначала ты сама должна в них поверить».
Мы разошлись в разные стороны. Вайолет направилась к белому внедорожнику, выпущенному в этом десятилетии, а я – к «Бьюику» Биби, разменявшему уже не один десяток лет.
По пути домой я включила «Let Me Blow Ya Mind». Когда мы с Вайолет были детьми, то с ума сходили от этой песни. Ей нравилось представлять меня Евой, а сама она была Гвен Стефани.
«Я тоже не смогу ее заменить».
Но она может променять меня на Эвелин Гонсалес. Я поклялась позвонить Вайолет и рассказать ей все о строящем сарай Ронане. Может, я даже поделюсь с ней тем, что немного думала о нем в эти выходные.
Совсем чуть-чуть.
Очевидно, вселенная решила меня испытать. На правой стороне дороги возникла высокая темноволосая фигура в джинсах, ботинках и простой белой футболке. Через плечо свисала джинсовая куртка на флисовой подкладке, которую парень чуть придерживал за воротник.
«Вот черт».
Ронан Венц шел не быстро, но и не медленно. Ровным шагом. Глядя прямо перед собой. У меня сложилось странное впечатление, что он походил на путешествующего автостопом в бесконечном пути через всю страну, который ждал, когда кто-нибудь его подберет, но не особо на это надеялся.
А потом я поняла, что он, вероятно, направлялся ко мне домой.
«Черт-черт-черт!»
– Учись справляться с трудностями, – пробормотала я и остановилась в нескольких футах впереди Ронана. Я выключила музыку и опустила стекло со стороны пассажирского сиденья.
– Привет. Тебя подвезти?
Ронан остановился и уставился на меня. Он нахмурил брови, и на его лице появилось странное выражение.
– Не нужно меня подвозить.
– Но ты этого хочешь?
Он рассматривал дорогу перед собой.
– Ты ведь идешь ко мне, верно?
Он кивнул.
– А если я тебя не подвезу, как это будет выглядеть? Я приеду домой, а ты еще двадцать минут будешь шагать по жаре. Биби решит, что я – настоящая задница.
Поколебавшись еще пару мгновений, Ронан забрался в машину. И тут же все пространство наполнилось им. Типичным запахом мыла и, чуть слабее, дыма от костра. Я крепче вцепилась в руль, сполна ощутив его неприкрытую мужскую суть.
«Я явно пожалею об этом решении».
– Спасибо, – проговорил Ронан.
– Скорее ты делаешь одолжение мне. Я бы предпочла, чтобы бабушка не считала меня задницей.
Он не улыбнулся. И даже не взглянул в мою сторону.
– Не возражаешь, если я опущу окно? – через минуту спросил он.
– Да пожалуйста.
Чуть ухмыльнувшись, он покрутил ручку на дверце – в машине не было ничего автоматического.
– И о чем ты думаешь? – вскинув брови, спросила я.
– Милая машинка, – невозмутимо произнес Ронан. – Какой это год? Восемьдесят второй?
– Чтоб ты знал, восемьдесят четвертый. И она еще на ходу.
– Я почти уверен, что пешком дошел бы быстрее.
У меня вырвался потрясенный смешок. Я даже представить не могла, что у Ронана Венца есть чувство юмора. Похоже, я ошибалась.
– Ты только что оскорбил мою машину?
– Да.
Я бросила на него строгий взгляд, пытаясь не рассмеяться.
– Тебе придется направить жалобы Биби. Формально эта «милая машинка» принадлежит ей, хотя бабушка и не может больше ее водить.
– Потому что ей место в музее?
– Очень смешно. Если моя машина так оскорбляет твои чувства автомобилиста, не стоило в нее садиться.
– Так я согласился, чтобы Биби не считала тебя задницей.
– Значит, из жалости.
– В тебе нет ничего, вызывающего жалость.
Ронан смутился, словно эти слова вырвались у него бездумно. Внезапно в машине повисло напряжение, убивая прежнее легкое настроение. Но, несмотря на это, я ощутила, как в груди против воли разлилось тепло.
Я быстро перевела взгляд обратно на дорогу. Но тут мое внимание привлек темно-бордовый рубец, покрытый засохшей кровью, на верхней части левого предплечья Ронана. Порез был почти шесть дюймов[8] длиной и изогнут, словно крюк. Поверх него кто-то неуклюже приклеил два кусочка лейкопластыря, напоминавших мосты через тонкую красную реку.
«Он ранен…»
Я мысленно отругала себя за подобную мягкость. Вероятно, во мне просто говорил тип личности А[9], требуя позаботиться о парне.
«О ране. Позаботься о ней. Не о нем».
– Я слышала, вечеринка в субботу вышла немного безумной, – проговорила я.
– Можно и так сказать.
Я кивнула на порез.
– А это подарок на память?
– Это пустяк.
– Непохоже на пустяк. И покраснение по краям…
– Ничего страшного, – проговорил он. – Забудь.
Я могла бы разозлиться, но за грубым тоном скрывалась аура одиночества, которую я заметила еще при первой встрече. Словно он не привык, что кто-то беспокоился о нем.
Я не стала настаивать и свернула на ведущую к дому подъездную дорожку. Из гаража мы прошли в кухню, Ронан шагал позади меня.
– Биби, мы дома. Ну, точнее… я дома. С Ронаном.
«Боже, девочка…»
Ответа не последовало. Я прокралась по коридору и увидела, что дверь в спальню Биби закрыта. Значит, она легла вздремнуть. К тому времени когда я вернулась в гостиную, Ронан уже был на заднем дворе, выравнивая граблями клочок земли, с которого убрал всю растительность.
Мне тоже нужно заняться работой и сосредоточиться на важном – своем возможном бизнесе. Но Ронан поднимал граблями пыль и грязь, и я не могла отвести взгляда от пореза на его руке с пятнами засохшей крови и унылыми кусочками пластыря.
– Этот громила-болван его даже как следует не промыл, – пробормотала я.
Не обращая внимания на старую добрую настороженность и желание оградить себя, я достала из шкафчика в своей ванной комнате спирт, ватные шарики, марлевые салфетки, бинт и мазь с антибиотиком. Спустившись во двор, я положила все это на столик в патио.
Ронан остановился и, прищурившись, взглянул на меня.
– Для чего все это?
– Чтобы обеззаразить твой порез.
– Ты не обязана, Шайло, – тихо проговорил он.
– Не обязана. Но почему бы и нет?
Казалось, он не знал, как на это реагировать. Он отложил грабли в сторону и неохотно, словно через силу, опустился на стул. Я села рядом с ним и осторожно отлепила маленькие кусочки пластыря.
– Так что все-таки произошло?
– На вечеринке случилась заварушка.
– Мягко сказано. – Я придвинула свой стул ближе к Ронану и, перевернув бутылку со спиртом, намочила ватный шарик. – Вайолет сказала, ты дрался на ножах.
– Никаких ножей. Фрэнки Дауд бросился на меня с разбитой бутылкой.
– Как это началось? – ухмыльнувшись, спросила я. – Ты оскорбил его машину?
Он почти улыбнулся. Еще бы чуть-чуть и…
– Он доставал Миллера. Снова.
Я положила руку на предплечье Ронана и осторожно промокнула рану, стараясь не замечать бугрящихся под кожей мышц.
– Надеюсь, ты его не убил, – проговорила я, и он вздрогнул. Я решила, что от вызванного спиртом жжения.
– Нет, – тихо произнес он. – Холден отвлек его внимание.
– Миллиардер Холден?
– Холден – чокнутый засранец, – проговорил он, но в его голосе явственно прозвучала привязанность.
– Пропащие ребята, – произнесла я, вытирая засохшую кровь. – Так Эвелин Гонсалес называет вас троих.
Ронан ничего не сказал, но мне подумалось, что он не так уж и сильно возражал против этого прозвища. Какое-то время парень сидел молча, а потом признался:
– Я искал тебя.
Я ощутила, как дрогнули касавшиеся его кожи руки, а щеки вспыхнули жарким румянцем.
«Он искал меня?»
– Я… не пошла. Не могу пить, а для этого в основном и устраивают вечеринки.
– Почему ты не можешь пить?
– У меня какая-то странная аллергия на алкоголь, – пояснила я. – Даже после глотка пива я могу полностью опьянеть, а потом очень быстро наступает похмелье.
– Это хреново.
– В любом случае, такие вечеринки не для меня.
«Но он меня искал…»
Я покачала головой и сосредоточилась на деле, стараясь не думать о словах Ронана и о его низком голосе.
– Аналогично. Я пошел туда ради Миллера.
Я закончила промывать порез и взяла мазь с антибиотиком. Ронан наблюдал, как я намазала на рану жирную субстанцию, хотя он вполне мог справиться и сам. И мы оба это знали.
– Я начинаю думать, что следовало пойти туда ради Вайолет.
– Да?
– С детских лет мы были лучшими подругами. Но… не знаю. Кажется, ей неплохо с Эвелин.
– Она и Миллер…
– Тут все сложно. – Я открыла упаковку марлевых салфеток и подвинула ближе к себе опиравшуюся на стол руку Ронана. – Но не стоит обсуждать это у них за спиной. Им нужно самим во всем разобраться.
– Он в нее влюблен, – проговорил Ронан.
Я резко подняла голову, услышав в грубом голосе мягкость. Я поймала взгляд его серых глаз, и парень пожал плечами:
– Но так и есть.
Я быстро отвернулась и продолжила свое занятие.
– Я знаю. И она тоже его любит. Но по определенным причинам не хочет ничего менять. Чтобы обезопасить себя. И я могу это понять.
– Почему?
Я вздернула бровь.
– Ты всегда настолько прямолинеен?
Он пожал плечами.
– Я не фанат вранья.
– Вообще-то я тоже.
– И?
– Я могу понять осторожность Вайолет, потому что и сама не хочу связываться ни с кем и ни с чем, способным отвлечь меня от достижения целей, – пояснила я. В присутствии Ронана следовало заявить о своей независимости.
– Твоя цель – драгоценности, – произнес он.
Я кивнула.
– Хочу открыть свое дело. Но женщине с этим непросто, а тем более цветной. Поэтому я много работаю. Не только чтобы сделать мечту явью, но и доказать всем, что я на это способна.
В дымке передо мной возникло лицо мамы, но я от него отмахнулась.
– Как бы то ни было, – продолжила я, накладывая на марлю полоски бинта, чтобы удержать ее на месте, – я сочувствую Миллеру, но понимаю мотивы Вайолет. – Подняв глаза, я заметила, что Ронан разглядывал меня, лицо его было непроницаемым. – Ты не согласен? – Он пожал плечами. – Так ты романтик?
– Нет, – решительно проговорил он. – Но мне не нравится видеть, как он страдает.
– А-а, значит, просто добряк.
– Тоже нет.
Я отложила бинт и посмотрела ему в глаза.
– А какой ты?
Мне хотелось это знать. Моя прагматичная натура стремилась понять, что такого, черт возьми, имелось в Ронане Венце и почему я не могла выбросить его из головы. Проще всего было списать это на сексуальную привлекательность, но в нем угадывалось нечто большее. Он, словно радиоактивный элемент, одним своим присутствием перестраивал мои атомы, и я сама себя не узнавала. Волновалась, не находила себе места и краснела, черт побери…
– Я – пустое место, – проговорил он.
– Такого не бывает.
– Мне было восемь, когда умерли родители. И пока на горизонте не возник мой дядя, я десять лет мотался по приемным семьям. С тех пор я многое пытаюсь понять.
– Десять лет в приемной семье?
Он кивнул.
– Боже, не могу себе представить, – проговорила я. Он напрягся, и я поняла, что ему тоже вовсе не хотелось это представлять. – Но я знаю, о чем ты говоришь. Отчасти. Моя мама… – Я махнула рукой. – Не обращай внимания.
Он не сказал ни слова, лишь взглянул на меня. И в глазах его ясно читалось: «Мне ты можешь рассказать».
– Я просто хотела сказать, что родители Вайолет были лучшими друзьями, а теперь их брак разваливается. Она никогда не видела нормальных отношений. Как и Миллер. Да и я тоже.
– И я не видел, – признался Ронан.
– Значит, ты не пустое место, – проговорила я. – Мы все просто… ну, не знаю, бежим от сломанных браков.
– Сломанных, – повторил он, слегка скривив губы. – Да, можно и так сказать.
Я подняла на него глаза. Разговаривать с Ронаном было все равно что тянуть за ниточку. Дернешь слишком сильно, и она порвется. Вопреки здравому смыслу я хотела узнать о нем больше. И понять, довелось ли ему в жизни испытать хоть что-то хорошее.
– Ты когда-нибудь видел родителей счастливыми? – мягко спросила я.
– До того, как они умерли? – Его рука под моей ладонью напряглась, а взгляд серых глаз вновь стал жестким и безжизненным. – Нет. Никогда.
– Прости. Это не мое дело. – Я взглянула на его перевязанную руку. – И я здесь уже закончила.
Но он не двинулся с места, как и я. Моя ладонь по-прежнему касалась его предплечья, и он не сводил с нее взгляда. Я бездумно повернула его руку, открывая татуировку с пронзенной кинжалом ладонью.
– «Руки помнят», – прочитала я. – Что это значит?
– Это часть цитаты, – пояснил он. – «Руки помнят то, что забывает разум». То есть когда случается нечто дерьмовое, мы стремимся это забыть. Двигаться дальше. Но не можем. Оно проникает в нас до самых клеток. Просачивается в кровь.
Я все еще держала его руку.
– Насколько дерьмовое?
«Что случилось с твоими родителями, Ронан?»
Наши взгляды встретились, и на несколько секунд я потерялась в глубине его глаз. Из них ушли безжизненность и жесткость, и теперь они походили на глубокие колодцы, затуманенные воспоминаниями. И пронзали не хуже кинжала.
Ронан не двигался, но, казалось, все сильнее впитывал мои прикосновения. Взгляд его прояснился. Парень пристально уставился на меня, разглядывая лицо, подбородок, рот…
А потом он моргнул, словно вышедший из транса человек. Нить оборвалась. Он отдернул руку и встал.
– Не бери в голову.
Слегка ошеломленная, я наблюдала, как он поднял грабли и принялся грести уже расчищенный участок земли.
– Мне не следовало приходить, – через минуту проговорил он, стоя ко мне спиной.
– Почему? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, и принялась собирать со стола средства первой помощи.
– Пока не привезут стройматериалы, я больше ничего не смогу сделать.
– А когда они прибудут, сколько времени займет постройка?
– Несколько дней.
«Несколько дней, и он закончит работу».
– Их должны доставить завтра утром.
– Тогда я вернусь завтра.
– Конечно, – натянуто проговорила я. – Как хочешь.
Изнутри донесся грохот. Ронан резко обернулся, и мы широко раскрытыми глазами уставились друг на друга. Он бросил грабли на землю, у меня из рук выпали лечебные средства. И мы бросились в дом.
– Биби? – крикнула я, сердце билось где-то в горле.
– Я здесь, милая. Черт возьми, я такая растяпа.
Биби крепко держалась за кухонную столешницу. У ее ног лежал разбитый керамический чайник. Я бросилась к ней.
– Ты в порядке? Что случилось?
– Все хорошо, – чуть улыбнувшись, проговорила она. – Это пустяк. Просто немного закружилась голова.
– Давай-ка присядь. – Я мягко обняла ее, бросив на Ронана встревоженный взгляд. На его лице застыло хмурое беспокойство.
– Ничего страшного, – принялась убеждать Биби, когда я подвела ее к дивану. – В моем возрасте вещи просто валятся из рук, милая. Глаза уже не те, что раньше. Я просто не рассчитала расстояние до столешницы, и чайник упал. – Она покачала головой. – Жаль. Мне нравился этот чайник.
– Ты сказала, у тебя закружилась голова.
– Мне восемьдесят лет! Такое случается.
Мы с Ронаном вновь обменялись взглядами.
– Где веник? – спросил он; его надежное присутствие помогало мне успокоиться.
– За кухонной дверью.
Биби нахмурилась.
– Ронан здесь? Боже, теперь мне еще более неловко. Я не заметила тебя, милый.
– Все в порядке, – проговорил Ронан и направился за веником.
Биби наклонилась ко мне.
– Он хороший мальчик, правда?
«Он упрямый и приводит меня в смятение…»
– Да, – согласилась я. – Он хороший парень.
Он вернулся через несколько минут.
– Готово. Вам что-нибудь еще нужно?
– Ничего.
– Тогда я пойду. Я сказал Шайло, что, пока не приедут стройматериалы, для меня здесь не осталось работы.
– Понятно, – проговорила Биби. – Но я испекла свежее печенье, и на этот раз настаиваю, чтобы ты взял немного с собой.
– Мисс Баррера…
– Я настаиваю.
Я взглянула на Ронана, выгнув бровь.
– Она настаивает.
Не сводя с меня взгляда, он прищурился, и я усмехнулась. Напряжение между нами ослабло.
– У тостера есть бумажные пакеты, – прокричала Биби, когда он вновь направился в кухню. – Наполни один. Или два. Ты взрослый мальчик. Тебе нужны силы.
– Биби, – прошипела я, ощутив, как вспыхнули щеки.
– Но ведь это же правда.
Ронан вернулся, держа в руках пакет, в котором, судя по виду, было всего несколько печений.
– Спасибо за угощение. С вами все будет в порядке?
– Это ты мне? – спросила Биби. – Боже, ты просто ангел. Со мной все хорошо.
Ронан посмотрел на меня, и в глазах его читался тот же вопрос.
Я кивнула.
– Спасибо.
– До свидания, милый.
Ронан что-то пробормотал, вероятно, попрощался, а потом повернулся и вышел.
– Он ведь взял мало печенья, верно? – Биби вздохнула, услышав, как закрылась входная дверь. Она покачала головой. – Я уже встречала таких, как он.
– Таких, как он?
«Пожалуйста, скажи мне, какой он. Поясни, что думать о Ронане Венце».
– Он из тех, кто дает, но ненавидит брать.
– Похоже на правду. – Я взяла Биби за руку. – Ты уверена, что с тобой все хорошо?
– Все в порядке, малышка. – Она погладила меня по щеке. – На самом деле я умираю с голоду. Может, закажем пиццу?
– Звучит неплохо. Что скажешь насчет фильма?
– А как же твоя работа в гараже?
– Сегодня вечером у меня выходной.
У меня были интернет-заказы, за которые стоило бы взяться. Но сегодня вечером я ни за что не оставлю Биби одну. Даже на секунду.
– Ну и ну, – проговорила Биби. – Моей голове следует кружиться почаще.
– Нет, не следует, – проговорила я, ощутив дрожь. – Я не разрешаю. Никогда.
– Я старею, Шайло. Мне никогда не хотелось быть для тебя обузой, но…
– Ты не обуза, – решительно проговорила я. – И никогда ею не станешь. Ты приютила меня, Биби. И обуза здесь только я.
– Не думай так, Шайло. Никогда. Я бы сотню раз сделала это снова. – Тон ее смягчился. – Но никому не дано знать, сколько нам отпущено, милая. И мы можем лишь по полной использовать отведенное нам время. Я дорожу каждой минутой рядом с тобой.
На глаза навернулись горячие слезы, но я сморгнула их.
– Я тоже, Биби. Каждой минутой.
Биби погладила меня по щеке, затем широко улыбнулась.
– Что скажешь насчет «Мадеи»[10]?
– Опять? – Я фыркнула от смеха. – Какую часть?
– Первую, конечно.
– Ты смотрела ее сто раз.
– Значит, она и в самом деле потрясающая.
– Не могу не согласиться.
Хотя, в любом случае, я бы не сказала ей «нет».
Я заказала пиццу и свернулась на диване рядом с Биби. Я то и дело отрывала взгляд от фильма и посматривала на дверь, через которую ушел Ронан, забрав с собой и присущую ему спокойную силу. Пока Биби хихикала над нелепыми выходками Тайлера Перри, я старалась не думать о том времени, когда этот смех умолкнет навсегда. Боль разорвала бы меня на тысячу кусочков.
И некому было бы собрать меня воедино. Я осталась бы одна.