Mine üle audioraamatule
– Эта песня из моего альбома «Shattered Glass»[1]. Она называется «The Lighthouse»[2], надеюсь, вам понравится.
Публика в Le Chacal одобрительно захлопала в ладоши и засвистела. Приглушенные разговоры прекратились. Стук льда в паре стаканов, и небольшой джаз-клуб погрузился в тишину. Ожидание.
Честно говоря, мне было наплевать, понравится эта песня публике или нет. Просто показалось, что я должна хоть что-то сказать. На самом деле, для меня это произведение больше, чем просто «эта песня из моего альбома».
Мой альбом. Большое, черт возьми, дело. Я и мой альбом. Как будто это осязаемый предмет – упакованный компакт-диск или даже цифровые файлы – а не двенадцать нацарапанных в блокноте текстов и быстро написанная музыка. Я пела свои песни на сцене и называла это альбомом. Люди платили за то, чтобы попасть в клуб, а я получала свою долю. Четыре разных клуба, четыре вечера в неделю. И поскольку в этих заведениях я собирала полные залы, суммы получались приличные. Их хватало, чтобы придерживаться распорядка. Теперь и у меня был этот самый распорядок.
Поправив гитару, я едва не опрокинула подставку для микрофона. Пол лениво вращался под табуретом, на котором я сидела, а сценические лампы причиняли боль. Огромные пушистые сгустки света жгли зрачки. Зрители превратились в размытые силуэты напротив. Я закрыла глаза. Да мне и не нужно было ничего видеть. Взявшись за гриф, я правой рукой нащупала струны, и зазвучала песня.
Распорядок.
Мое тело знало, что делать, и казалось, что, независимо от того, насколько я пьяна, оно всегда помнит. Мышечная память, или, может, что-то другое. Может быть, когда песня идет из самой глубины души, она становится частью вас. Я играла каждую ноту и пела каждое слово «Маяка», не думая больше о том, чем платила за дыхание.
Лады. Струны. Играть. Песня. Дышать. Четыре вечера в неделю. Со среды по субботу.
– Забавно, что у нас одинаковый график работы, – заметил он, – со среды до вечера субботы.
– Я попросила эти дни, – сказала я, – самые лучшие смены.
– Так оно и есть, – улыбнулся Джона.
В груди все сжалось, и слезы стали жечь закрытые глаза. Через шесть месяцев я должна была привыкнуть к тому, как он иногда подкрадывался ко мне в мыслях. Обрывками разговоров. Кусочками воспоминаний.
Короткими моментами.
Джона.
Теперь я плакала, но зрителям это нравилось. Они ожидали этого. Слезы были частью выступления. Меня называли La Fille Submergée. Утонувшая Девушка.
Я плакала так, чтобы усилить эффект от песни, не нарушая и не прерывая ее. По крайней мере, так мне однажды сказала одна девушка в туалете на Бон-Бон – моем субботнем концерте. В итоге я сделала слезы и резкие вздохи частью своего образа.
Ей посчастливилось увидеть мой образ.
«Что за чертова мерзость», – хотела я ей сказать. Джона мертв, а я превращаю это в образ.
Я закончила исполнение, и аплодисменты заглушили мое бормочущее «спасибо». Соскользнув с табурета, я осторожно двинулась через весь зал, более чем готовая к своему коктейлю после шоу.
– Разговорная часть сегодня была хороша, детка, – прокомментировал Большой И, когда я заняла зарезервированное за мной место в углу. У бармена была коротко подстриженная рыжевато-русая борода и идеально выбритая голова. Его настоящее имя Майк Будни, но все звали его Большой Изи, или Большой И. Он напоминал мне Хьюго, телохранителя клуба Pony в Вегасе: большой и устрашающий снаружи, но с полным беспорядком внутри.
– Когда ты пригласишь кого-нибудь из своих друзей послушать, как играешь? – спросил он. – Или родных?
Каждый вечер, когда работала в Le Chacal, Большой И пытался вытянуть из меня какую-нибудь личную информацию. Он открыто беспокоился обо мне и никогда не оставлял попыток раскопать хоть какой-то намек на мое прошлое.
– Опять допрос с пристрастием? – Я покосилась на бармена снизу вверх. Подсвеченная полка с бутылками алкоголя позади него притянула мой взгляд. – Мне следовало бы называть тебя Шерлок.
– Ты и так называешь меня Шерлоком, – тихо посетовал он, – просто никогда не помнишь.
Я фыркнула от смеха и сделала глоток своего напитка.
– Мои родственники заняты, – запинающимся голосом сообщила ему, – а ты – мой друг. – Я одарила его слабой игривой улыбкой. – Ты всегда слушаешь, как я играю. Что еще мне нужно?
– Очень много, сладенькая, – мрачно ответил Большой И, – тебе нужно очень много. Тебе нужна помощь.
Помощь.
Несмотря на любопытство и не очень тонкое вмешательство, он никогда раньше не произносил этого слова. С тех пор как я уехала из Вегаса и оборвала контакты со всеми, кого знала, я также не слышала этого.
«Мне нужна помощь».
Я фыркнула, допила виски и через стойку подтолкнула стакан к бармену.
– Если хочешь помочь мне, то налей еще один.
– Последний, – отрезал Большой И, наливая виски на дно стакана. – Я не отстану от тебя, Кейси.
Я отсалютовала ему бокалом и сделала глоток, а следом болезненно заскрежетала зубами о стеклянный край, разрушая видимость благополучия, которую пыталась изобразить.
– Ох, черт.
– Ты в порядке? – поинтересовался голос слева от меня. Молодой симпатичный парень с татуированными руками и зачесанными назад волосами скользнул на барный стул рядом. – Кажется, тебе было больно.
– Все зубы целы, – пробормотала я, потягивая напиток.
– Вот и хорошо, – сказал парень, – у тебя очень красивая улыбка.
Я фыркнула.
– Неужели, правда, что ли?
– Вообще-то я не знаю, – ответил парень, – утопленницы не улыбаются, но я бы хотел попробовать изменить это. – Он сверкнул обаятельной улыбкой и протянул руку: – Меня зовут Джесси.
– Кейси. – Я подала ему руку, а потом попыталась вытащить ее обратно, но парень крепко держал ее.
– Обожаю твои татуировки, – проговорил он, разглядывая колючие лозы, ползущие по свободному рукаву моей блузки с открытыми плечами.
– Даже не помню, как их набивала, – сообщила я, решив не лгать, и убрала руку.
Большой И наблюдал за нами, протирая стакан белой тряпкой. Парни постоянно приставали ко мне. У них не имелось ни малейшего шанса пойти со мной домой или даже пригласить меня на свидание, но я позволяла им попробовать. Слушая их неудачные реплики или искренние попытки узнать меня, я вспоминала другое время. Другую девушку.
Девушку, которой я была до Джоны.
Теперь же опустошенной развалине, в которую я превратилась, даже мысль о прикосновении мужчины стала противна. Но иногда они покупали мне выпивку. А поскольку в последнее время Большой И вел себя особенно глупо по поводу моей квоты на коктейли, я немного выпрямилась и одарила Джесси своей версией улыбки – слабым изгибом губ. Я притворилась, что заинтересовалась татуировками, покрывающими его красивые мускулистые предплечья, и через несколько минут передо мной стояла свежая выпивка, и мы поднялись на ноги, сравнивая наши татуировки. Будучи чертовски пьяной, я вела себя очень, очень неосторожно. Продемонстрировала Джесси крошечные черные звездочки, разбросанные по среднему и безымянному пальцам.
– Это первые. Я сделала их в Сан-Диего, на океанском пляже. – Я показала ему средний палец. – Я выбрала именно это место. Большое «иди на хрен» моему отцу.
– Очень мило.
Я провела пальцем вверх по виноградной лозе на руке.
– Эта тоже родом из Сан-Диего.
– Значит, ты все-таки помнишь, – засмеялся Джесси.
– Милый, если ты купишь нам еще по одному коктейлю, и я вспомню все, что захочешь.
Я бы съежилась, если бы стала жертвой такого небрежного, фальшивого флирта, но в этом и прелесть быть пьяной – гораздо проще не обращать внимания. Собственно, это единственный плюс. Единственная и неповторимая сияющая истина.
Джесси купил еще один напиток. Я еще больше опьянела, и мы сравнивали тату, как солдаты сравнивают боевые шрамы. Он приподнял свою темно-синюю футболку, чтобы похвастать красивой скульптурной грудью и прессом, хотя мог бы быть покрыт родинками и фурункулами, меня бы это не волновало. Повернувшись на стуле, он обратил мое внимание на медный футбольный шлем, набитый на его правой лопатке.
– Это был мой первый раз, – признался он, – из Jake’s up на Канал-стрит.
Его затуманенный взгляд скользнул по моей обнаженной правой ключице.
– Покажи мне еще одну, Кейси, – попросил Джесси, вероятно, думая, что его голос звучит соблазнительно. Черт, в другой жизни это было бы именно так, и я бы забралась к нему на колени, пока Большой И не выгнал бы нас за неподобающее поведение.
А сейчас, подыгрывая ему, я потерлась подбородком о свое голое плечо и заявила:
– Я не могу. Чтобы показать, придется снять с себя одежду.
Голубые глаза Джесси остекленели.
– Я переживу это.
– Ммм, – промычала я, закрывая глаза, чтобы комната перестала вращаться. Нехорошо так себя вести. Я должна остановиться. Мне нечего ему дать. – Там ничего нет, – пробормотала я, эти слова словно выпали из потока мыслей, медленно прокручивавшихся в моем пропитанном виски мозгу. – У меня должна была быть еще одна тату здесь, – я снова потерлась подбородком о плечо, – но я так и не смогла выбрать что-то из предложенных вариантов. Ни один из них. Я ушла до того, как Тедди набил мне татуировку.
Это имя заставило меня вздрогнуть, поэтому я продолжала говорить, чтобы утопить его в море бессмысленных слов.
– Я не знала, чего хочу, и оставила это место пустым. Ушла ни с чем. У меня ничего нет. Потому что я ушла. Должна была остаться, но ушла.
У меня на глазах выступили слезы. Хоть я и известна как Утонувшая Девушка, но плакать в процессе того, как со мной флиртуют, – это уже слишком. Джесси провел рукой по губам, сам не слишком трезвый и неуверенный, что ему делать дальше.
– Эй, все в порядке. Так что… – Его улыбка стала неприлично яркой. – Ты любишь футбол?
Большой И навис над стойкой бара, больше похожий на вышибалу из мотоклуба, чем на бармена в джазовой забегаловке.
– Все, отстань от нее, приятель, – сказал он Джесси. – Ты меня услышал?
Джесси кивнул и с кислым выражением лица соскользнул с барного стула.
Он потратил двадцатку, угостив меня виски с верхней полки, на которой стояли лишь дорогие напитки, но не спорил с Большим И.
Когда перевел взгляд на меня, выражение лица этого рыжего бородача смягчилось, и он стал выглядеть гораздо дружелюбнее.
– Вызвать тебе такси, милая?
– Спасибо, – прошептала я, кивая.
Большой И позвал помощника, чтобы тот прикрыл его, и пронес меня и мою гитару через тусклые коридоры Le Chacal к обочине снаружи. Вот таков мой распорядок дня в вечер четверга.
Ночью в Новом Орлеане становилось прохладно и ветрено, неоновая вывеска Le Chacal ярко выделялась на фоне кирпичного фасада. Пока мы ждали такси, я пыталась собраться с духом, но земля все время будто уходила из-под ног. Еще один глоток, и я смогу потерять сознание. Интересно, что будет, если это произойдет? Неужели я окажусь на заднем сиденье лимузина Джоны?
– Отвези меня туда, Большой. – пробормотала я невнятно, – туда, где он сейчас. Это единственное место, где я хочу быть.
– Кто он? Тедди?
– Нет, – моя голова наконец-то перестала трястись, – хотя возможно. По нему я тоже скучаю. Я скучаю по ним всем. Но я ушла, и… это конец истории.
Большой И крепче сжал мою талию, когда такси подъехало к нам.
– Ты ведь приехала сюда из Лас-Вегаса, верно? По-моему, ты уже говорила об этом однажды.
– Ну и что?
Проигнорировав вопрос, он назвал таксисту мой адрес и помог мне устроиться в автомобиле. Нечто странное промелькнуло в холодном выражении лица Большого И, и это мне не понравилось. Даже будучи пьяной почти до потери сознания, я чувствовала, что он что-то задумал.
– Ты что, собираешься рассказать об этом Руфусу? Позволишь потерять мне работу здесь?
– Никогда, – ответил Большой И, навалившись всем телом на открытую дверь. – Но я же говорил тебе, милая. Я не отстану, пока не узнаю все.
Он захлопнул дверцу и стукнул кулаком по крыше кабины, призывая водителя двигаться. Я откинулась на спинку сиденья, ощущая, как смутное беспокойство гудит во мне, вызывая зуд по всему телу.
По ту сторону автомобильного стекла виднелся Французский квартал – мрачное пятно, однако не настолько темное, как ряд узких, маленьких домов в моем Седьмом округе.
Вегас был коричневым. Бежевым. Бледно-желтым и светло-голубым. Новый Орлеан носил цвета времени и яркой истории. Облупившаяся красная краска, обнажавшая белые стены. Повсюду зелень: зеленовато-коричневая река, зеленая заводь, зеленый воздух, густой от влажности. Зеленые растения, кусты и плакучие ивы.
Я споткнулась на короткой дорожке, ведущей к входной двери моего дома. На крыльце было темно, поэтому потребовалось три или четыре попытки, чтобы вставить ключ в замок.
Светильники, сделанные Джоной из бутылок виски, уже давно перегорели.
Внутри своего крошечного жилища я завалилась на диван, роняя на пол сумку и гитару. А потом откинула голову на подушки и закрыла глаза.
Красота есть везде, даже в тех вещах, которые пугают вас больше всего…
Проснувшись, я тяжело вздохнула, потому что лежала на своем диване, а не на диване Джоны.
Ни уродливого зелено-оранжевого пледа на плечах, ни стеклянных пресс-папье на кофейном столике. Часы на стене показывали, что я находилась в отключке двадцать минут. Отрезвляющие двадцать минут. А может быть, это слова Джоны эхом отдавались у меня в ушах.
Красота в вещах, которые пугают вас больше всего.
Больше всего я боялась впустить в себя эту боль. Или, вернее, она уже была во мне. Жила внутри. И чтобы она не разорвала меня на мелкие кусочки, мне следовало затолкать ее как можно глубже, утопить.
Я пошла на кухню, чтобы выпить стаканчик перед сном. Из-за необычной планировки мой дом назывался «дом-ружье». В былые времена можно было прицелиться из ружья от входной двери и выстрелить прямо в заднюю. Комнаты в здании располагались в ряд: гостиная, кухня, спальня и ванная комната. Прямая линия к заднему крыльцу. Простой маршрут, сложно заблудиться. Немаловажно для жилища, в котором хозяин круглосуточно подшофе.
Я открыла кухонный шкафчик, в котором хранилось больше бутылок, чем еды. Моим ночным коктейлем была водка со льдом и небольшим количеством воды. Я отнесла стакан в свою спальню.
Как и всю квартиру, спальню я обставила подержанной мебелью. Предметами, которые купила на блошиных рынках, когда только сбежала из Вегаса в Новый Орлеан. В них сквозило очарование потертого шика, о котором словно кричали товары из отдела «Дом и сад», но моя мебель выглядела скорее потертой, чем шикарной.
Мне нужен был диван, чтобы сидеть на нем, а иногда спать, если не удавалось добраться до спальни, и поэтому я купила диван. Оранжевый. Мне нужно было кресло, поэтому я купила кресло. Голубое. На деревянном полу лежал разноцветный ковер. Черт возьми, даже фасад моего дома был выкрашен в морской зеленый цвет с небесно-голубой отделкой и темно-бордовой дверью. Цвета повсюду, как и во всем остальном городе. За исключением одного места.
Я прошаркала в спальню и включила маленькую лампу на ночном столике. На белом покрывале, прямо посреди кровати, стояла Стеклянная Вселенная, которую сделал для меня Джона. Темный шар из мерцающих черно-синих и светящихся звезд. Поглощающая меня черная дыра в центре белой вселенной. Она упивалась бледно-желтым светом лампы. Планета в центре мерцала красным и зеленым.
– Сегодня была хорошая ночь, – проговорила я, сбрасывая туфли. Едва не потеряла равновесие, но быстро нашла его вновь, лишь пролив немного водки на запястье. – Четыреста баксов с чаевыми. Полный зал народу. Ты должен был это видеть.
В ванной я поставила коктейль на раковину и воспользовалась туалетом, затем вымыла руки. Отражение в стекле представляло собой жуткое месиво из размазанной туши, спутанных волос и бледной кожи.
«Джона вряд ли узнал бы тебя».
Короткая, слабая мысль просочилась из того места, в котором ненавидели, во что я превратилась. Упрямый инстинкт самосохранения, который пытался вырвать меня из опьянения. Это никогда не срабатывало.
– Джона узнал бы меня когда угодно, – отрезала я и схватила стакан. И лишь осушив его, вернулась в спальню.
Кубики льда звякнули, когда я поставила стакан на тумбочку. Алкоголь холодно скользнул в мой желудок, смешиваясь со всем остальным, что я выпила сегодня днем и сегодня ночью, и во все дни и ночи последних нескольких месяцев.
Теперь комната вращалась еще быстрее. Я попала в сладкое место, где спиртное быстро отключало сознание и где любые виденные мной сны оказывались слишком скользкими, чтобы ухватиться за них и помнить, когда проснусь.
Я убедилась, что фляги в тумбочке достаточно, чтобы начать утро, или ранний день, будет зависеть от того, как поздно я встану. После выступления очень легко продолжить веселиться. Уж я-то точно знала, занимаясь этим каждую ночь после выступлений с Rapid Confession. Однако быть постоянно пьяной и все еще продолжать функционировать – это целая наука.
Ну, или что-то вроде этого.
Я вроде как «функционировала». Имела работу, на которой не обязательно быть трезвой. Придерживалась распорядка, частью которого было опрокинуть стаканчик перед сном, подготовить похмельную утреннюю фляжку и свернуться калачиком рядом с шаром, чтобы рассказать Джоне о том, на какое дно я опустилась.
Я легла на кровать, ощущая, будто тело весит тысячу фунтов. Уложила ноющую голову на белое одеяло и свернулась калачиком вокруг шара. Подняв колени и согнув руки, я прижала вселенную к груди, поближе к сердцу.
– Руфус, владелец… он говорит, что меня хотят видеть в Le Chacal чаще, чем раз в неделю. Обо мне начинают ходить слухи. Но у меня же есть распорядок, верно? Четыре разных клуба, четыре ночи. Нельзя слишком привязываться к какому-то одному месту.
Я на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как меня захлестнул стыд.
– Но я не могу так больше. Не могу продолжать в том же духе. Это убивает меня. Я должна уйти, не так ли? Но я не знаю, как это сделать.
Помоги мне, Джона.
– Большой Изи… я же тебе про него рассказывала, да? – Шмыгнув носом, я вытерла его рукавом. – Он бармен в Le Chacal. Помнишь? Иногда я называю его Шерлоком, потому что он все время пытается вызнать обо мне побольше. Спрашивает о друзьях или родственниках. Он беспокоится обо мне. Хочет знать, откуда я приехала или кому… кому можно позвонить. Он хочет кому-нибудь позвонить. Я знаю, что это так. Он думает, что мне нужна помощь.
Я закрыла глаза, чтобы лучше услышать эти слова, и одновременно попыталась заглушить их, продолжив говорить.
– Мне некому позвонить. И это их только встревожит. Или подпортит им жизнь.
Что за чушь я несу. Генри, Тедди и Беверли, наверное, уже встревожены.
Сосредоточив затуманенный взгляд на шаре, я как и всегда почувствовала, что меня будто затягивает внутрь. Словно теряюсь в темных просторах звездной пыли и сияющих водоворотах света, окружающих одинокую планету. Я искала там Джону, все крепче сжимая его подарок в руках, пока слезы капали, оставаясь незамеченными.
Бесконечно.
– Мне так жаль, – прошептала я голосом похожим на слезливое карканье, – я ушла. Твоя мама… и Тедди… Я не хотела этого делать. Люди не должны так просто уходить, я знаю это. Я знаю это лучше, чем кто-либо другой. Но я не могла остаться. И мне очень жаль. За то, что подвела тебя. Я и есть та самая тонущая девушка. Я тону, Джона. Мне нужно, чтобы ты вернулся. Пожалуйста, вернись…
Желудок сжался от усилий, которые требовались, чтобы сдерживать горе, в ужасе от того, что произойдет, если я поддамся ему.
Я крепко обхватила шар, завершая последний этап своего распорядка. Каждую ночь я держала его творение и умоляла Джону вернуться. Слезы текли из моих глаз, и я ощущала себя готовой прорваться плотиной. Я плакала и умоляла до тех пор, пока алкоголь не утаскивал меня в черные глубины.
Каждую ночь в глубокой темноте я взывала: «Вернись ко мне!», и это становилось последней мыслью.
И как раз перед тем, как меня вновь поглотила тьма, тихий голос прошептал: «Ангел мой, отпусти меня…»
Полдень пятницы, и «Вегас Инк» набит битком – пришло столько людей, сколько это крошечное местечко могло в себя вместить. Зельда, Эдгар и я работали без остановки, жужжание наших машинок соперничало с пульсирующей электронной музыкой – в этот день была очередь Зельды выбирать музыку.
Вивиан сидела за стойкой регистрации, отвечая на звонки и назначая сеансы посетителям, которые могли вернуться или нет. Лас-Вегас был переполнен тату-салонами. Большинство не попавших к нам, вероятно, отправятся куда-нибудь еще.
– У тебя есть какие-нибудь планы на эти выходные, Ти? – спросил Эдгар, когда у обоих случился перерыв между клиентами.
– Очередное горячее свидание? – спросила Зельда со своего места. Слова звучали резко, но ее сгорбленная спина заставила меня заколебаться.
В ее светящихся зеленых глазах я заметил вспышку боли, странно похожую на мою собственную.
– Нет, ничего особенного, – услышал я свой голос, – мне нужно многое выучить.
– Приходи в воскресенье на гонки, – предложил Эдгар. Он допил свой «Ред Булл», раздавил банку и швырнул ее в мусорную корзину. – Мы с приятелями собираемся взять напрокат квадроциклы.
– Да, может быть.
– Может быть, – фыркнул Эдгар, – да ладно тебе, мужик! Давай!
– На следующей неделе у меня три промежуточных экзамена, – пояснил я, пересекая пол в черно-белую клетку и направляясь в туалет возле стойки администратора. А проходя мимо, кивнул Зельде.
– Извини, Зел. У меня совсем нет сил.
После того как вымыл руки, мне пришлось вытереть руки о джинсы.
– Вив, у нас кончились бумажные полотенца, – сообщил, выходя из туалета. Она говорила по телефону и только вздернула подбородок, глядя на меня. Я начал уходить, как раз в тот момент, когда музыка на звуковой системе почти смолкла.
Сквозь тихий ритм я услышал, как Вив говорит:
– Тедди? Нет, здесь нет никого по имени Тедди.
Это имя словно ударило в спину. Я резко обернулся, а сердце бешено колотилось в груди, крича: «Нет!», когда Вивиан завершала звонок.
– Вив, стой, не надо…
Я бросился вперед и вырвал трубку из ее рук, пока она растерянно смотрела на меня. Приложил телефон к уху и торопливо произнес:
– Алло? Не вешай трубку.
Уши горели, готовые услышать голос Кейси, богатый и чистый, с легкой хрипотцой временами.
– Это Тедди?
Голос оказался мужским. Разочарование сдавило мне грудь.
– Да, это он, – подтвердил я, отворачиваясь от Вив с ее поднятой в недоумении бровью, – а вы кто такой?
– Меня зовут Майк Будни. Слушай, шансов, конечно, мало, но, может быть, ты знаешь девушку по имени Кейси Доусон?
Я замер. «Она мертва».
– Да, – сказал я, – да, я ее знаю. Она была девушкой моего брата.
– Ну и слава богу, – обрадовался парень. – Я весь день обзванивал возможные номера по междугороднему телефону, надеясь на чудо, искал в Вегасе татуировщика по имени Тедди. Ты хоть представляешь, сколько тату-салонов в Вегасе?
Я сжал телефонную трубку.
– Ты нашел меня. Зачем? Что происходит?
«Она мертва».
– Да, слушай, а ты знаешь ее родственников? Или друзей? Кого-то, кто сможет ей помочь?
– Я, – проговорил, будто заявляя свои права, – я ее друг. А где она сейчас?
– В Новом Орлеане. Я бармен в клубе под названием Le Chacal. Она поет здесь каждый четверг вечером. Все понятно?
– Да, конечно. – Я пошарил по столу в поисках ручки и бумаги, игнорируя отчаянно жестикулирующую Вивиан. Она указывала на три звонка, мигающих на удержании. – Новый Орлеан. Le Chacal. В четверг вечером.
Я тупо нацарапал эти слова, как будто мог бы забыть, где сейчас находится Кейси, когда наконец-то нашел ее.
– Как она там?
– Как скоро ты можешь приехать сюда? – одновременно со мной спросил бармен.
Паника в моей груди разгорелась и усилилась.
– Очень скоро. Завтра, если понадобится. А что такое? Что случилось? С ней все в порядке?
– Да, как-то не очень, парень. – Вздох, который он испустил, был чем-то средним между облегчением и смирением. – Она чертовски далека от определения «в порядке».
После разговора с Майком я повесил трубку, чувствуя себя бегуном на старте самой важной гонки в его жизни. Вивиан что-то кричала, но я почти не слышал ее. Сердце бешено колотилось, а желудок скручивало в жгуты, пока я мысленно составлял список всего, что нужно сделать, чтобы добраться до Кейси как можно скорее.
В Новом Орлеане.
Она проехала полстраны, чтобы упиться до смерти.
– Мне пора, – заявил я, хватая с вешалки свою черную куртку. – Отмени все остальные записи.
Вивиан вытаращила глаза.
– Отменить твои… Куда ты идешь?
Я направился к двери.
– Позвони от меня Гусу. Скажи, что я должен уехать из города на несколько дней. Семейные обстоятельства.
– Несколько дней? Гус будет охренеть как зол. Он тебя уволит.
– Просто позвони ему, Вив, хорошо? – И толкнул входную дверь, не дожидаясь ответа.
Я помчался к своему внедорожнику и понесся по улицам Вегаса, испытывая в равной степени разочарование и облегчение. Проклиная каждый красный сигнал светофора и желая плакать, как ребенок, потому что нашел ее.
Остальная часть моего разговора с Майком Будни эхом отдавалась у меня в голове: все время пьяна… держится особняком, друзей нет… ее называют утопленницей, и это правда. Она, черт подери, тонет.
Мне выпал второй шанс сделать все правильно.
Я преодолел еще один красный и ударил ладонью по рулю, посигналив. Этот звук завыл в воздухе пустыни, а затем исчез, превратившись в ничто.
Вернувшись домой, я включил ноутбук, чтобы найти дешевые авиабилеты. Плата за обучение в университете съела немалую часть денег, которые оставил мне Джона, и я одержимо сохранял оставшиеся, думая о своем будущем салоне.
Поездка туда и обратно в Новый Орлеан без аванса съела бы семьсот долларов моих сбережений и потребовала бы точной даты возвращения.
Я колебался. У меня были деньги, но я понятия не имел, что произойдет, когда я увижу Кейси в Новом Орлеане и как долго там пробуду. И вернусь ли я один.
– Не забегай вперед, – пробормотал себе. Я искал билеты в один конец и нашел ночной рейс, вылетающий сегодня вечером и прибывающий в Новый Орлеан завтра в одиннадцать утра. Дерьмовый вариант с пересадкой в аэропорту Далласа, но это оказалось самое раннее, что удалось отыскать. На самом деле самолет улетал меньше чем через два часа. Мне придется нелегко, но если я подожду еще хотя бы один день, то просто сойду с ума.
Я бросился в спальню, вытащил из шкафа чемодан на колесиках и начал бросать в него одежду. В другой руке я жонглировал мобильным, прокручивая телефонную книгу, и мысленно составлял список людей, которым нужно позвонить, прежде чем покину город. Родители. Оскар. И чтобы меня не уволили, следовало лично позвонить Гусу.
Я нажал на вызов, приложил телефон к уху и продолжил собирать вещи. Голос, который ответил, заставил меня похолодеть.
«Привет, вы позвонили Джоне Флетчеру. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню. Желаю хорошо провести время».
Автоинформатор сообщил, что почтовый ящик полон.
Мои родители настояли на том, чтобы телефон Джоны не отключали, ведь так мы могли слышать его голос. Почтовый ящик заполняли сообщения от старых друзей, которые прощались или говорили Джоне, как сильно скучают по нему. Я инстинктивно набрал номер брата. Рядом с ним я чувствовал себя спокойнее, меньше переживал из-за собственных эмоций, которые казались мне чертовски бурными.
Я уставился на мобильный в своей руке.
Зрение затуманилось, и я яростно заморгал, пока оно снова не прояснилось.
А потом с удвоенной силой принялся собирать вещи.
– Я нашел ее, брат, – сказал я Джоне, бросая пару джинсов в чемодан, и вера в то, что он слышит, заставила меня говорить вслух. – Я нашел ее и собираюсь убедиться, что она в безопасности. Я не подведу снова, обещаю.
Родителям я выдал отредактированную версию правды: наш общий друг связался со мной по поводу Кейси. Она хотела меня видеть. Я уезжаю сегодня вечером.
– Сегодня вечером? – заплакала мать. – К чему такая спешка? С ней все в порядке?
– С ней все в порядке, ма. Знаешь, билеты, купленные в последнюю минуту, стоят очень дешево, – солгал я.
– А как же университет? – поинтересовался отец со своей линии. – Разве на следующей неделе у тебя не промежуточные экзамены?
Черт.
Я бросил футболку в чемодан. Если пропущу эти тесты, мне, вероятно, придется проходить – и оплачивать – курсы снова.
– Да, – подтвердил я, придумывая на ходу, – я напишу профессорам, что это срочно. Они позволят мне перенести дату.
– Ты уверен? – спросил папа. – Насколько я помню, экзамены в колледже – серьезное дело. Ты не можешь просто пропустить их…
Он продолжал читать лекцию, а я бормотал кучу дерьмовых заверений, пока шел в ванную, чтобы собрать бритвенные принадлежности. Наконец отец с отвращением фыркнул и повесил трубку.
– Скажи Кейси, что мы ее любим, – попросила мама, – скажи, что я понимаю, почему она уехала. Хорошо?
Может быть, она и понимала, но я не понимал… По дороге в аэропорт Маккарран беспокойство во мне сменилось гневом: я хотел получить несколько гребаных ответов. Но к тому времени, когда подошел ко входу, ярость перегорела, оставляя осознание, что я снова увижу Кейси. Скоро. Завтра.
Утонувшая Девушка.
Перед мысленным взором предстали ее спутанные волосы, закрывающие лицо, глаза, из которых текут черные от туши слезы, бутылка спиртного, зажатая в руке вместо гитары.
Я откинулся на спинку стула, положив ноги на чемодан, гадая, что же толкнуло ее через край. После похорон Джоны она была в полном беспорядке, но тогда мы все разваливались на ходу. Бродили как зомби, ошеломленные и разбитые. Мы несколько месяцев знали, что смерть неизбежна. И все же, когда она пришла, для нас это оказалось жестоким сюрпризом. Можно сколько угодно готовиться к тому, что произойдет когда-нибудь. Но когда это случается – ты никогда не готов.
В ту ночь, когда мы с Кейси отправились в пустыню, чтобы развеять прах Джоны, она выглядела так, словно ее вот-вот сдует ветром. Когда он унес останки Джоны в черное небо, я потянулся к ее руке и позволил сорваться с губ словам: «Оставайся здесь».
Я хотел, чтобы она осталась в Вегасе, и протянул руку, чтобы показать, что готов помочь. С таким же успехом я мог бы попросить ее о помощи.
«Помоги мне и оставайся здесь.
Оставайся со мной».
– Я останусь, – пообещала она. И я поверил.
Но после той ночи мы почти не виделись. Я пытался справиться со своим горем, но продолжали мешать мои истинные чувства к Кейси.
Как можно утешить потерявшую любимого женщину, когда каждой частичкой тела желаешь, чтобы она когда-нибудь испытала к тебе такие же глубокие чувства?
Факт, что Джона был моим братом, превратил клубок испорченных эмоций в нечто, в чем я не нуждался и чего не хотел.
Однажды вечером после работы я зашел к ней домой и застал ее за сочинением песен. Она сидела на диване с гитарой, рядом лежал раскрытый блокнот.