Mine üle audioraamatule
Празднование обычно проходило у кого-то дома или в большом семейном кафе неподалеку. Дети помладше собирались в одном углу зала, а мальчики постарше вместе с виновником торжества либо отгораживались в другом углу, либо старались смешаться со взрослыми. Шестилетнему ребенку сложно смешаться со взрослой аудиторией, а в детские игры его не принимали, называя найденышем и приблудышем. В еврейской общине все знали о том, что Дэвида усыновили, да Берковицы и не собирались скрывать этот факт, не предполагая, что для ребенка это грозит дополнительными трудностями. Женщины из общины с удовольствием обсуждали приемного сына семьи Берковиц, не стесняясь присутствия рядом своих детей. Никто из них не осуждал семью за усыновленного ребенка, но вот приводить его в общину им казалось неправильным.
– Мало ли какого он рода и племени, ребенок не еврей, зачем ему здесь присутствовать? Никто не против, пусть усыновляют хоть весь приют, но зачем им прививать эту культуру.
– Ты видела ребенка? Он точно еврей.
– Мы ничего не знаем о его матери. Если мы не знаем его предков, он опасный человек…
Такие разговоры повторялись раз за разом. Дети во всем этом понимали только то, что Дэвид здесь чужак, которого непонятно зачем привели в их братство. Именно это они и говорили ему, когда ребенок хотел, чтобы его взяли в игру. Дэвид злился, сжимал кулаки и плакал до тех пор, пока ему не сказал это мальчик, который был на год младше его. Худой, субтильный ребенок, шею которого можно было бы обхватить двумя пальцами, говорил сейчас массивному, полному Дэвиду, что тот не достоин быть участником игры.
В следующую секунду Дэвид уже набросился на ребенка с кулаками. Это заметила мать ребенка, которого сейчас избивали, и начала кричать. Весь дом, в котором проходил праздник бар-мицвы, тут же поднялся на уши. Натан и Перл прибежали на второй этаж и с ужасом наблюдали за тем, как кто-то из мужчин разнимает детей.
Мужчина, разнимавший драку, огляделся по сторонам. Увидев в толпе родителей Натана и Перл, он подвел к ним Дэвида, которого держал сейчас за шиворот.
– Простите, нам пора, – процедил сквозь зубы Натан.
Они наспех попрощались со всеми и ушли. Тем вечером дома разгорелся гигантский скандал. Перл настаивала на том, что нужно было выяснить, в чем было дело, а Натан хотел немедленно наказать ребенка.
– Больше мы не поведем его в общину, – сказал наконец Натан. – Все и так шепчутся, что он усыновленный.
Перл еще что-то говорила, но Натан уже включил телевизор и уселся на диван, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. Дэвид, все это время сидевший в углу, подождал еще какое-то время, а потом все же решился подойти к отцу и спросить:
– А что значит «усыновленный»? Это болезнь?
Психиатрическая больница округа Кингс,1978 г.
– Что ты почувствовал, когда нашел эти бумаги? – спросил психиатр Дэвид Абрахамсон, когда Дэвид закончил рассказ о своей семье. Сидящий напротив него Дэвид Берковиц выглядел безобидным толстяком-неудачником. Сколько бы психиатр ни работал, его каждый раз завораживал тот момент, когда пациенты рассказывали о своем детстве, моментально превращаясь из взрослых, иногда даже убеленных сединами людей в дошкольников.
– Я почувствовал себя чужим. Знаете, все встало на свои места. Я всегда чувствовал себя чужим и лишним, всегда не понимал родителей. Когда нужно было идти в синагогу, мог заплакать, потому что чувствовал, что не имею полного права там находиться. Не поймите меня неправильно, я не виню в этом родителей, они очень меня любили, но как бы то ни было, это все равно любовь к чужому ребенку, понимаете, о чем я?
– Я не обвиняю, – пожал плечами психиатр, с интересом наблюдая за мимикой и жестами пациента. Дэвид явно получал удовольствие от беседы. Так могут вести себя только те, кому не хочется что-то забывать. Любой человек, которому предлагают вспомнить неприятный период жизни, начинает чувствовать дискомфорт.
– Они меня любили! У меня было счастливое детство!
Дэвид начал убеждать врача, сидящего перед ним, в очевидных вещах. Берковиц попал в любимую ловушку доктора Абрахамсона. Дэвид, несомненно, понимал, зачем ему нужны эти беседы. У него были свои мотивы и интересы. Психиатрическая больница закрытого типа – это особое место. Основным ее профилем всегда была судебно-психиатрическая экспертиза преступников. Врачи здесь должны были не только слушать пациентов, наблюдать за ними и оказывать соответствующее лечение, в первую очередь они должны были отсортировать то, что говорили им пациенты. Для любого психолога важно понимать, что за человек пришел к ним на прием и каким он хочет казаться, но в случае с судебной экспертизой каждое сказанное слово могло навсегда изменить жизнь человека. Каждый пациент означал для врача новую шахматную партию, в которой самым главным было заставить пациента забыть о том, с кем он играет. Разговор с психиатром – это всегда разговор с самим собой. Задача врача в данном случае была заставить человека не врать самому себе. Сейчас Дэвид, как кажется, забыл о том, где находится, и говорил искренне.
Узнав об усыновлении, он почувствовал себя фальшивым. Сначала разозлился, а потом стал обладателем постоянно растущего чувства вины, которую ничем нельзя загладить. Такая вина сначала заставляет человека лебезить и заискивать с благодетелем, а затем приводит к обратному, человек начинает стремиться к саморазрушению.
Дэвид Абрахамсон
В годы Второй мировой войны психоаналитик Рене Шпиц заметил, что дети, которые с рождения были отделены от матери и долгое время пребывали в государственном учреждении, чаще других умирают. Такие дети казались более слабыми, недостаточно физически и психически развитыми, в них как будто отсутствовала воля к жизни. Они с рождения не чувствовали себя нужными, жили в состоянии постоянного дефицита зрительного и тактильного контакта с одним человеком. Впоследствии, если такие дети выживали, они хуже развивались, учились, имели серьезные проблемы с социализацией и построением личных отношений. Этот феномен получил название госпитализма и стал активно изучаться психиатрами, в том числе и по той простой причине, что организовать наблюдение за детьми в доме малютки или интернате было не так уж сложно, а недостатка в таких детях после Второй мировой в государственных учреждениях не было.
Впоследствии выяснилось, что развитие госпитального синдрома стартует в момент рождения. Появляясь на свет, ребенок переживает сильнейший стресс и дезориентацию. Инстинкт самосохранения заставляет его безгранично и абсолютно полюбить человека, от которого зависит его жизнь, то есть свою мать. Уже намного позже выяснилось, что критически важными здесь становятся первые минуты жизни. Дети, которые по каким-то причинам не могли провести первые минуты жизни с матерью, впоследствии демонстрировали признаки госпитализма, даже несмотря на то что в дальнейшем воспитывались собственной матерью. При этом дети, которые в первые месяцы своей жизни воспитывались в семье, часто не демонстрировали признаков госпитализма, даже если большую часть жизни проводили в приюте.
Дэвид Берковиц оказался в числе тех несчастливцев, от кого отказались еще до рождения. Его родная мать не захотела даже увидеть своего ребенка, опасаясь того, что привяжется к нему. Первые несколько дней жизни он провел в больнице, не имея возможности учиться узнавать лица, привязываться к людям. Это оказало на него сильное влияние, но еще фатальнее оказалась новость об усыновлении, которая обесценила все годы общения с родителями, все праздники и объятия. Он стал осознавать и постепенно укрепляться в мысли о том, что он ненастоящий, фальшивый, усыновленный ребенок, которому не суждено стать любимым, нужным, а главное, настоящим человеком.
1960–1967 гг.
С тех пор как Дэвид узнал значение слова «усыновленный», он стал чувствовать себя чужим в этой семье. Когда Натан и Перл что-то обсуждали, он старался теперь больше не встревать в разговор. Никогда больше он не бросался на шею отцу, когда тот приходил с работы, уворачивался от поцелуя на ночь от Перл. Ему начало казаться, что он не имеет на все это права. Это для настоящих детей, а не усыновленных.
В пять лет, как и полагается, Дэвида отдали в начальную школу. Ему не нравилось ходить туда, но учителя о нем всегда отзывались положительно. Вполне послушный мальчик, который легко схватывал все, о чем говорил учитель. Рисовал Дэвид плохо, по крайней мере, его одноклассники считали, что ужасно. Математика, чтение или основы науки ему давались очень легко. Проблемы начинались с заданиями, в которых нужно было работать в команде или выбрать себе пару для исполнения проекта. В таких случаях Дэвид говорил, что он сам себе команда, и готовил проект в одиночку. На строительство всех этих городков, домиков для птиц или конструкторов уходило втрое больше времени, чем у остальных детей, но Дэвида это не тревожило. Обычно ему садилась помогать Перл, и они долгими вечерами лепили и мастерили что-то. Дэвид очень любил такое времяпрепровождение и часто требовал переделать что-то уже сделанное для того только, чтобы еще пару вечеров провести с матерью. Ему было неловко просить мать уделить ему время, это казалось унизительным и жалким, а тут был вполне понятный повод.
С началом средней школы Перл стала меньше интересоваться делами Дэвида. В то время считалось, что родители не должны помогать детям с уроками, даже если те сильно просят. Считалось, что нужно дать ребенку некоторую свободу принятия решений.
Дэвид неплохо учился и сумел правильно себя поставить в классе. Он был молчаливым и неповоротливым, но умел посмотреть на человека так, что ему становилось не по себе. Его не волновало то, что считают о нем учителя, поэтому он легко мог посреди урока бросить какой-то резкий комментарий или пошутить. В старших классах это было нормой, но от десятилетних детей ничего подобного учителя попросту не ждали. Тем не менее успеваемость у него была хорошая, а с тех пор, как его приняли в бейсбольную команду, вопрос о его отчислении уже больше не поднимался. Благодаря своей комплекции он превратился в лучшего нападающего школы. Он умел сконцентрироваться и пробежать на позицию, даже не обратив внимания на противников, не попытавшись сделать маневр и обежать. Он просто сметал всех на своем пути, но достигал цели. После пары побед их команды его зауважали все. Он так и не завел близких друзей, не влился ни в одну компанию, но и задирать его никому в голову не приходило. Впрочем, мальчику от этого легче не становилось. Он чувствовал себя выброшенным и отверженным. Приходя в школу, он видел одноклассников, разбившихся по группкам, но его ни в одной из них не ждали. Можно было, конечно, подойти и с кем-то поговорить или сыграть во что-нибудь, но Дэвиду казалось, что всякий раз, когда он уходил, его начинали обсуждать или смеяться над ним. Так и было. В компании всегда обсуждают лишнего человека. Дэвид был лишним везде. Даже дома он чувствовал, что не имеет права подойти к матери, потому что он «усыновленный». Своего рода отдушиной были только тренировки по бейсболу. Вот там он действительно нужен. У тренера начиналась паника всякий раз, когда Дэвид по каким-то причинам не мог прийти на тренировку.
Дэвид оказался гениальным бейсболистом, без всяких скидок. Он мог позволить себе не заниматься вообще, потому что учителя знали, что это самый ценный спортсмен школы. Когда он выходил на поле, все понимали, что мы победим. Его уважали за это.
Ленни Шварц, одноклассник Дэвида Берковица
Бронкс жил своей жизнью. Дети придумывали развлечения, гуляя по широким, застроенным двух- и трехэтажными зданиями улицам. Неподалеку работало несколько заводов, но недавно они закрылись из-за очень высокой аренды. Дети тут же приспособили эти заброшенные здания под огромные детские площадки, которые казались им куда более привлекательными, чем любой «Диснейленд».
Нью-Йорк постепенно утрачивал тот лоск, который появился на нем в период благополучных 1950-х. Все чаще на улицах случались перестрелки, драки и грабежи. Правительство города всеми силами старалось удержать контроль над городом, но это было сложно сделать в условиях постоянного сокращения бюджета, а следовательно, и сокращения штата полиции.
Неработающие заводы давно превратились уже в памятники ушедшей эпохе, а вместе с ними стали пустеть и близлежащие дома. Район все еще считался дорогим, но люди постепенно стали уезжать отсюда. Владельцам сложно было содержать квартиры, а арендаторы не стремились здесь жить. Обычно в невзрачных шестиэтажных домах по соседству с заводом селились рабочие заводов, так как им было удобно отсюда добираться на работу, но здесь больше не было работы. Постепенно в этих домах окно за окном стал гаснуть свет.
По соседству с Мэрлоуз-авеню, на которой у отца Дэвида был магазин, стали строить социальное жилье, в которое стали переселять безработных и нуждающихся людей. В тихом районе, где любили селиться представители еврейской диаспоры, все чаще случались выстрелы и ограбления. Люди стали искать возможности переехать в другое место. Родной для Ната и Перл Бронкс превращался в разрушенное и криминальное место.
Кварталы по соседству с заводами стали заселять бездомные и нелегалы, которые жили там без света и тепла. Проходя мимо этих домов, можно было увидеть, как на первом этаже несколько бездомных греются возле разведенного в импровизированной чаше костра в центре комнаты. Повсюду здесь валялся мусор, который некому было вывозить. На дорожках возле этих домов могли валяться использованные шприцы, презервативы и тонны окурков, которые обычно собирали подростки и бездомные, не имея денег на сигареты.
Родители просили своих детей обходить стороной эти дома, опасаясь за их безопасность, но «опасная зона» постепенно расширялась. Начавшись в одном месте, разрушение имеет свойство распространять сферы своего влияния. Бездомным нужно где-то покупать или красть продукты, где-то добывать деньги. Они раздражали жителей социальных домов по соседству. Всех этих людей можно было встретить по дороге домой от станции подземки или автобусной остановки. Один или два бездомных обычно вызывают жалость, когда их сотня, они могут рождать лишь страх вперемешку с ненавистью.
Дэвид полюбил гулять в этом районе. Его школа находилась в нескольких кварталах от дома, поэтому добираться туда нужно было на автобусе. Это всегда очень раздражало его, так как большинство одноклассников жили прямо возле школы и им не приходилось тратить время на дорогу до дома. С другой стороны, это обстоятельство давало ему больше свободы действий. Если остальным детям нужно было изворачиваться и искать возможность вырваться из дома, чтобы поболтаться по торговому центру или потратить деньги в игровом клубе, то Дэвиду не нужно было что-то придумывать. В десять вечера он должен был быть дома, во всем остальном он был свободен делать что угодно. Правда, к играм в клубе и кафе в торговом центре он был равнодушен. Для таких развлечений нужна компания, а для того чтобы бродить между заброшенных и захваченных домов, не нужно никаких напарников.
В шестом классе они приступили к изучению основ химии. Чтобы развлечь учеников, преподаватель устроил работу по созданию простой самовоспламеняющейся жидкости. Конечно, рискованный шаг, но дети тут же прониклись любовью к сложной, но увлекательной науке. Естественно, весь следующий месяц дети с азартом в глазах мастерили свои доморощенные «коктейли Молотова». Дэвид не участвовал в обсуждениях, но стал часто закрываться в гараже с отцовскими инструментами и банками с растворами и бытовой химией. Дома с этим никогда не было недостатка, так как в магазине Ната продавалась бытовая химия и кое-какие средства для автомобилей. Всего этого вполне достаточно, чтобы смастерить небольшую бомбу. Конечно, всегда был риск, что продавец заподозрит в чем-то плохом школьников, покупающих моющее средство для столового серебра или какое-то удобрение для цветов, но у Дэвида здесь был большой бонус. Он мог просто прийти в магазин отца и взять все, что ему вздумается.
Вскоре опыты дали свой результат, и Дэвид пришел в школу с бутылкой зажигательной смеси в рюкзаке. Весь день он сидел на занятиях, осознавая свою значимость и важность. Всякий раз, когда учитель окликал его, на лице Дэвида появлялась блуждающая улыбка. Как будто он представлял себе в этот момент то, как использует содержимое рюкзака. После занятий он пошел в небольшой закуток между зданием школы и баскетбольной коробкой. Здесь обычно собирались все подростки, чтобы решить, как проведут этот день. Здесь курили первые сигареты, употребляли первый алкоголь и, конечно, придумывали себе неприятности на голову. Дэвид приходил сюда редко. Он не чувствовал, что имеет право сюда приходить, хотя никому не приходило в голову ему в этом препятствовать. Были ребята, над которыми издевались, но Дэвид относился к категории тех, кто бьет, а не к тем, кому достается. Надо признать, что, когда подростку выдавалась возможность проявить свою силу, он удивлял всех своей жестокостью. Дэвиду было приятно то немое восхищение вперемешку с ужасом, с которым одноклассники наблюдали за ним. Ради этого он мог избить до полусмерти кого угодно или, как в этот раз, кинуть бутылку с зажигательной смесью в несколько мусорных баков в сотне метров от места, где стояли подростки.
Бутылка с зажигательной смесью свою роль выполнила. Дэвида зауважали еще больше. Теперь он приобрел в коллективе новую уникальную ценность. Раньше он чувствовал себя нужным только на тренировках по бейсболу, теперь же он приобрел для себя новое качество – теперь его считали опасным химиком, с которым можно было пойти и повеселиться, поджигая мусорные кучи в опустевших и криминальных кварталах Бронкса.
Нат все больше времени проводил на работе, а Перл в последнее время стала часто куда-то уезжать на неделю или две. Женщина все время выглядела уставшей и изможденной, поэтому Дэвид даже не решался к ней подойти. Если ребенку не хватает внимания, он начинает кричать и колотить кулаками по полу. Родители закрывают руками уши и объясняют себе трудный характер тяжелой наследственностью. Он ведь не «настоящий», а «усыновленный». В этой ситуации у ребенка есть только два пути: или оголтело стараться быть «правильным мальчиком» и, словно, хороший пес, приносящий тапочки, приносить из школы хорошие оценки, выслуживаться перед учителями, одноклассниками и родителями, или поджечь здесь все к чертовой матери. Это уж точно заставит их обратить на тебя внимание. Как ни странно, но это работает.
Я никогда не чувствовал себя свободно рядом с другими людьми. Передо мной и миром всегда было нечто вроде стеклянной стены, через которую я пытался достучаться до других, но по-настоящему близких людей, в том смысле, какой обычно в это слово вкладывают, у меня никогда не было.
Дэвид Берковиц
Вечером 1963 года в дверь дома, в котором жили Берковицы, постучали. На пороге стоял мужчина в форме полицейского. Он держал за плечо поникшего и перепуганного Дэвида.
– Забирайте вашего сына и следите за ним получше, – хмуро сообщил мужчина, подталкивая Дэвида к приемной матери.
– Что случилось? – спросила перепуганная женщина.
– Поймал его возле свалки. Поджигал мусор, а рядом другие дети были. Был бы постарше, уже бы в камере сидел, – пояснил мужчина. Последнюю часть фразы он явно адресовал Дэвиду, который и так уже был готов заплакать.
– Какой ужас! Если бы свалки не было, он бы ничего не поджигал, – тут же нашлась женщина. Как хорошая еврейская мать она точно знала, что всегда должна быть на стороне своего сына.
– Если вы знаете место, где нет свалок, вам стоит туда переехать, – недовольно бросил мужчина на прощание, развернулся и пошел к своей машине.
Возможно, не желая того, полицейский дал Перл хороший совет. Все их соседи уже купили себе жилье в других местах, почти все друзья разъехались по разным частям города. Недвижимость в этом районе Бронкса стремительно падала в цене, а улицы становились все более опасным для детей местом. Проблема заключалась в том, что Берковицы не могли себе позволить переехать из-за магазина Ната. Бизнес имеет свойство отбирать все время и силы. Конечно, мужчина давно уже не сам стоял за прилавком, но с появлением продавцов времени и сил на бизнес стало уходить еще больше. Нат Берковиц, как и абсолютное большинство владельцев маленьких контор, вынужден был практически жить в своем магазине, поэтому переезд означал бы для них открытие нового магазина, а к этому никто из них не был готов.
После того случая мама отвезла меня к психологу. Она возила меня к нему еще в детстве, хотя ехать к нему нужно было через весь город. Не могу сказать, что эти сеансы как-то помогли мне, но это всегда было увлекательно.
Дэвид Берковиц
В начале 1964-го года весь Бронкс украсился огромными растяжками с рекламой нового жилищного комплекса Co-op city. Строительство велось уже несколько лет, и сейчас можно было видеть, как на набережной, напротив Пэлхем-Бэй Парка, растет новый и прекрасный город. Листовки, которые раздавали чуть ли не возле каждой станции метро, гласили, что этот комплекс должен стать «лучшим местом для жизни». Это был гигантский район с улицами, бульварами, парками и сотней огромных многоэтажных домов, построенных по самым современным технологиям строительства. Никаких больше проблем с канализацией и отоплением, никаких свалок и кварталов заброшенных домов, никакой преступности и социального жилья. Впрочем, самое главное, что этот комплекс располагался всего в трех милях от магазина Ната. Переезд в квартиру Co-op city означал бы, что магазин вполне может остаться на прежнем месте. Конечно, это будет значить, что на дорогу теперь придется тратить вдвое больше времени, но зато во всем остальном этот комплекс начинал казаться идеальным местом для переезда. К тому же по телевидению в те дни день и ночь рассказывали про убийство Китти Дженовезе, произошедшее в Квинсе. Двадцативосьмилетняя Китти Дженовезе возвращалась домой со смены в ресторане. На часах было около трех ночи, когда девушка подъехала к своему дому. Чтобы зайти домой, девушке нужно было свернуть в проулок и подняться по лестнице, но в ту секунду, когда она подошла к углу дома, на нее сзади напал Уинстон Мозли. Темнокожий мужчина нанес ей несколько ножевых ударов, когда кто-то высунулся из окна и крикнул, чтобы тот оставил девушку в покое. Мозли тут же испугался и убежал, а Китти, пошатываясь, пошла ко входу. Возле лестницы, ведущей в ее квартиру, ей стало совсем плохо, и она легла на асфальт, чтобы отдышаться. Мозли тем временем колесил по району в поисках жертвы. Отдышавшись, он решил свернуть на ту же улицу, где только что был, и посмотреть, как там девушка. Мужчина увидел ее лежащей на асфальте, но еще живой. Он почувствовал, как в его крови прибавилось адреналина, и бросился на девушку. Китти в ужасе пыталась защищаться, но теперь уже любое сопротивление было бесполезно. Мозли изнасиловал Китти, а затем нанес ей несколько десятков ножевых ранений, но никто из наблюдавших за всем этим соседей так и не попытался остановить его. Только когда Мозли уехал с места преступления, оставив девушку истекать кровью, кто-то догадался позвонить в полицию. Девушка скончалась по дороге в больницу, а Мозли поймали через несколько часов. Оказалось, что он уже не раз убивал и насиловал девушек, о чем рассказал даже с некоторой долей гордости. Поразительным в этой истории было только одно обстоятельство: за произошедшим наблюдало 38 свидетелей, но никто не попытался ничего сделать.
Когда убийцу задержали, шеф полиции Альберт Сидман спросил его, как он осмелился напасть на женщину при таком количестве свидетелей, психопат спокойно ответил: «я знал, что они ничего не сделают, люди никогда не делают».
Джеральд Такушан, социальный психолог
Газеты несколько месяцев подряд смаковали подробности этой истории, рассуждая об аморальности и безразличии современного общества. Впрочем, для Перл Берковиц эта история имела несколько иной смысл. Она как будто убедила женщину в том, что нет никакого смысла уезжать из Бронкса. Нью-Йорк – опасный город. Квинс, который вроде бы теперь считался чуть более безопасным местом, ничем не лучше. А вот новый Co-op city, согласно рекламе, должен был стать местом намного лучшим, чем Манхэттен.
По задумке администрации города, это место должно было решить проблему жилья для людей со средним и низким достатком. Здесь нельзя было купить апартаменты в полном смысле этого слова, но за пару-тройку тысяч долларов можно было взять квартиру в найм. Для этого нужно было доказать свои платежеспособность и добропорядочность. Одинокие люди, безработные или имеющие проблемы с законом не могли претендовать на жилье в этом районе города. Здесь не должны были жить бедные и безработные. По задумке место должно было стать идеальным вариантом для скромной семьи со средним достатком. Таким образом, Берковицы могли выгодно продать свои апартаменты в Бронксе, купить квартиру в новом районе, в котором будет чисто и безопасно, и даже выгадать несколько тысяч долларов на сделке.
Нат согласился с женой, и они написали заявление с просьбой принять их в жилищный кооператив. Оказалось, что решения придется ждать несколько месяцев.
– Так будет лучше для Дэвида. Ребенок повторяет то, что видит на улицах. Мы не можем быть для подростка ориентиром во всем. Он видит, что другие поджигают мусорные баки, и повторяет за ними, – увещевала женщина.
Мужчина не хотел ждать несколько месяцев решения кооператива. Строго говоря, в Нью-Йорке всегда было мало мест, где можно просто приобрести жилье, не получая согласия соседей или управления. Разве что с социальным жильем все было проще, туда селили всех, кто сумел доказать, что нуждается в жилье. Если же человек решался приобрести жилье по ипотечному договору, ему нужно было получить не столько согласие банка, сколько документы, подтверждающие, что другие жильцы дома не против соседства с ним. Co-op сity, очевидно, держал интригу. Компания, строящая комплекс, подогревала ажиотаж вокруг своего проекта не столько благодаря рекламе, сколько благодаря невозможности получить согласие на покупку. Человек видел рекламу, звонил в офис компании и узнавал, что в лучшем случае через год ему дадут ответ, имеет ли он право переехать в это удивительное место. Это заставляло жителей города говорить о строящемся районе намного больше, чем это происходило с другими районами новой застройки. Обычно на сбор документов и разрешений у человека уходило не больше месяца, сейчас период ожидания мог растянуться на неопределенный срок.
Впрочем, Дэвид не вполне понимал проблемы своих родителей. Через несколько недель ему должно было исполниться тринадцать лет. Наступало время перемен, к которым он совершенно не был готов, и, как и свойственно детям, всеми силами старался сделать так, чтобы все оставалось по-прежнему. Это был последний год его обучения в средней школе. В следующем году ему предстояло покинуть школу № 77 на 172-й улице. Ученики должны были разбрестись по разным школам Бронкса, а кое-кто даже собирался поступить в элитные заведения на Манхэттене. Молчаливый подросток с последней парты в ряду в такой ситуации имеет очень высокий риск оказаться в числе изгоев, не социализироваться в новом месте. Дэвид с ужасом думал о том, что ему вскоре придется прийти в новый класс с новыми детьми, которые еще не знают о его таланте бейсболиста, не знают, что он может легко подшутить или разозлить учителя. Да и не факт, что в новой школе у него удастся проворачивать те трюки, которые ему сходили с рук здесь. Подросток хотел пойти в ту же школу, что и его приятель Крис Пальма, с которым он ходил на занятия по бейсболу и несколько раз готовил совместные проекты по биологии. Родителям, впрочем, обычно до этих желаний ребенка нет большого дела. Нат и Перл с увлечением изучали рейтинги школ в Бронксе, спрашивали в еврейской общине, в какую школу ходят их дети. Крис Пальма не был евреем, он был из традиционной семьи итальянских католиков, поэтому всегда с иронией относился к каким-то еврейским обычаям, которые старался соблюдать Дэвид в угоду родителям. Этим он активно не нравился приемным родителям Дэвида.
В 1966 году Дэвиду исполнилось тринадцать лет. За несколько месяцев до окончания средней школы он должен был пройти обряд бар-мицвы. Дэвид был совсем не рад предстоящему событию. Он не один десяток раз присутствовал на подобных празднествах. Всякий раз это был большой и веселый праздник, на который приглашались чуть ли не все знакомые дети подростка, вступающего во взрослую жизнь. По большому счету этот праздник был лишен всякого религиозного значения и давно превратился для большинства евреев из Бронкса просто в повод собрать вместе всех друзей и знакомых семьи.
Я никогда не чувствовал себя евреем в полном смысле этого слова. Родители были весьма религиозны, но мне это не было близко, хотя я и понимаю, что был рожден в этой вере и могу себя причислять к ним.
Дэвид Берковиц
Дэвиду предстоящая бар-мицва не сулила ничего хорошего. Нат и Перл всегда были очень религиозны и старались соблюдать все правила и традиции. После долгих споров Нат даже согласился закрывать свой магазин по субботам, чтобы не нарушать шаббат.
Болезнь часто обращает человека к Богу. Столкнувшись с неизвестным, он обращается к непознанному. Когда много лет назад Перл поставили страшный диагноз, только вера помогла ей справиться с болезнью и снова научиться радоваться жизни. Недавно женщина узнала, что болезнь вновь проснулась в ее организме. На сей раз все выглядело сложнее и опаснее, а медицинская страховка теперь не способна была покрыть все дорогостоящее лечение.
Эта страшная новость заставила женщину вновь обратиться к Богу, начать с еще более въедливой дотошностью соблюдать все обряды и традиции, но самое главное, вновь ввергла их семью в тотальное одиночество. Болезнь всегда отталкивает от себя людей. Этот механизм имеет под собой биологическое и психологическое обоснование. Видя, что человек не вполне здоров, мы стараемся отойти от него, чтобы он нас не заразил. Так говорят наши инстинкты. Не имеет значения, какого характера эта болезнь, так как инстинктивно мы все равно будем стараться отойти от больного или грустного человека, опасаясь того, что это состояние окажется заразным (часто ведь так и бывает). Еще более тотальный характер носит психологическое обоснование. Никому не хочется говорить о своей тяжелой болезни или о болезни близкого родственника. Не хочется пробуждать к себе жалость, боишься, что люди побоятся с тобой общаться, чтобы не заразиться. С другой стороны, все твои мысли постепенно начинает занимать болезнь, о которой ты инстинктивно не хочешь говорить с «чужими». Этот капкан постепенно приводит к тому, что круг общения семьи постепенно сужается в кольцо.